Потерянный рай

ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ. КНИГА 1-я. В книге первой кратко рассказывается содержание всей поэмы, начиная с грехопадения Человека, ставшего причиной изгнания его из Рая, который служил ему жилищем. Далее повествуется о главной причине грехопадения, т. е. о Сатане, явившемся в образе змия, который еще задолго до сотворения видимого мира вместе со своими приверженцами возмутился против Творца вселенной, за что и был свергнут с небес в преисподнюю. Затем следует описание самого Диавола и его ангелов в Аду, который до сотворения мира находился в бездне тьмы, или первобытного хаоса. Пораженные Божьим гневом, и сам Диавол, и приверженцы его лежат на берегу горящего пламенем озера. Пробудившись от тяжелого сна, Сатана подзывает к себе своего главного помощника и с ним говорит и советуется о своем позорном положении вдали от света и Небес. Затем Сатана поднимает все свое полчище. Количество его неисчислимо. Соратники Сатаны строятся в боевые ряды, причем главнейшим начальникам их присвоиваются имена Ханаанских и прочих идолов. Сатана обращается к своему полчищу со словами утешения и выражает надежду вновь завоевать Небо, открыть новый мир, обещает появление новых творений, которые будут созданы во исполнение пророчеств и преданий о Небе. По словам многих древних патриархов, ангелы были уже созданы далеко до сотворения вселенной. Чтобы выяснить правдивость и сущность преданий, Сатана предлагает обсудить дело на общем совете. Полчище приверженцев соглашается с предложением начальника. Появляется дворец Сатаны, Пандемониум, в котором собираются на совет старейшие военачальники. ПОВЕДАЙ нам, божественная Муза, О первом ослушанье человека И дерева запретного плоде, Смертельный вкус которого принес На землю смерть и все страданья наши. Мы светлый Рай утратили, покуда, Спасая мир, из смертных Величайший Нам не вернул блаженное жилище. И не тобой ли, Муза, на вершине Таинственной Хорива[1] иль Синая Священного был Пастырь вдохновлен, Поведавший избранникам впервые О том, как мир из хаоса восстал? Иль, может быть, с Сионскими холмами Тебе милей источник Силоамский[2] Где чудеса Господни совершались? Тогда тебя оттуда призываю На помощь я к моей отважной песне, Которая превыше Геликона[3] Поднимется, стремяся к высотам, Досель стиху и прозе недоступным. Наитием Ты вразуми меня, О, Дух Святой! Великолепным храмам Ты чистые сердца предпочитаешь, Ты ведаешь начало мирозданья; Над пропастью бездонною парил, Как голубь, Ты на крыльях распростертых И даровал пучине плодородье. Молю Тебя: все темное во мне Ты просвети, все низкое возвысь И укрепи мой дух, дабы достойно Я справился с задачею высокой, И смертному я дал уразуметь Величие и благость Провиденья И оправдал Всевышнего пути. Поведай мне, во-первых — для тебя Открыто все и даже область Ада — Поведай мне: осыпанных дарами Создателя, властителя вселенной, Что побудить могло Адама с Евой От Господа отпасть и преступить Единственный запрет Его? Кто первый Их соблазнил на гнусное восстанье? Коварный Змий! Пылая адской злобой И завистью, праматерь нашу Еву Он обольстил, когда в своей гордыне Низвергнут был с небесной высоты Он вместе с сонмом ангелов мятежных. Возвыситься он думал над Властями Небесными с их помощью и даже Сравняться он надеялся с Всевышним. Так в небесах на Царство и Престол Господние войною нечестивой Он поднялся. Но тщетною попытка Его была, и пламенем объят, Низвергнутый десницей всемогущей, Летел стремглав из светлого эфира Он в темную бездонную пучину, Где вечные мученья ожидали Дерзнувшего на Господа восстать С оружием: в цепях из адаманта Томящийся, в огне неугасимом Он должен был терзаться! Девять раз Для смертного сменились день и ночь, — А он лежал с дружиною своей Преступною в пылающей пучине, Погибший, побежденный, но бесстрашный. Но худшие мученья предстояли Виновному: сознание блаженства Погибшего и скорби бесконечной. С отчаяньем блуждает взор зловещий, Но гордостью исполнен непреклонной И злобою непримиримой он. Так далеко, как может взор бессмертных Обозревать — он видит лишь пространства Ужасные и дикие, тюрьму, Которая обведена вокруг Пылающим горнилом. Это пламя Не разгоняет сумрака; при нем Лишь явственней являются картины Отчаянья и скорби, та обитель Уныния, где отдыха и мира Не ведают, куда самой надежде, Которая присуща всем на свете, Нет доступа, — юдоль ужасных мук И пламени питаемого серой, Которая горит и не сгорает. Вот каково зловещее жилище, Назначенное правосудьем Неба Мятежникам, томящимся во тьме. От Господа они навек пространством Отделены, превосходящим трижды Пространство то, которым отделен От полюса планеты нашей центр. Как разнится жилище это с тем, Откуда их изгнало правосудье! Добычей волн и огненного вихря Друзей своих увидел Сатана. Вблизи него терзался Вельзевул[4], Впоследствии известный в Палестине. В былые дни всех ближе он стоял Могуществом и дерзостью вины К Врагу Небес. И, смело прерывая Молчание, так молвил Сатана[5]: — Ужели ты — тот самый Дух? В паденье Как мало ты походишь на того, Кто затмевал сияньем лучезарным Блестящих херувимов мириады! Союзниками в славном предприятье Мы сделались, и общие надежды, Желания соединяли нас, Как ныне нас с тобой соединяют Крушение и общая погибель. Ты видишь ли, в какую глубину И с высоты низвергнуты какой Мы страшною грозою Божьего гнева? Кто знал всю мощь оружия Его? И все ж — хотя б Державный Победитель На худшие мученья нас обрек — Раскаянью останусь чуждым я. Пускай мой блеск наружный изменился, Но в твердости моей, в негодованье, Которые подвигли на борьбу Меня с Творцом, — не изменился я. Восставшие в количестве несметном, Вооружась, ко мне примкнули Духи, Которые, Его верховной власти Владычество мое предпочитая, Вступили в бой среди равнин небесных, Поколебав Всевышнего престол. Что из того, что мы побеждены? По-прежнему непобедимы воля С обдуманною жаждою отмщенья И ненависть бесстрашная, и дух, Не знающий вовеки примиренья. Нет, никогда могуществу Творца Мы торжества такого не доставим. Склонясь пред Ним, о милости молить, Боготворить Того, кто столь недавно За власть Свою пред нами трепетал — Бесчестием считал бы это я Позорнейшим, чем самое паденье! Велением судеб, начало наше И естество божественное вечно. Оружием, как прежде, мы владеем, А опытом богаче стали мы И с большею надеждой на успех, При помощи коварства или силы, Поднимемся войной непримиримой Мы на Врага Великого, который Теперь, Свою победу торжествуя, Один царит, как деспот, в небесах. Стараяся хвастливыми речами Отчаянье глубокое прикрыть, Так говорил отступник, падший Ангел, И отвечал ему союзник смелый: — О, Князь и Вождь! Владыка многих царств Несметные дружины херувимов Водивший в бой! Не ведающий страха, Ты трепетать заставил пред собой Царя Небес, желая испытать, Чем держится владычество Его Верховное: судьбы предначертаньем Иль силою и случаем? Увы! С безжалостною ясностью я вижу Последствия ужасного событья. В падении своем и пораженье Утратили мы Небо, наши сонмы Низвергнуты, осуждены на гибель, Насколько ей подвержено бывает Божественное наше естество. Бессмертный дух не знает пораженья — Хотя померкла слава, и блаженство Поглощено отчаянья пучиной. Но Победитель Всемогущий наш (Его назвать иначе не могу я С тех пор, как нас он в битве победил), Быть может, Он, руководяся гневом, Оставил нам и мужество, и силы Лишь для того, чтоб вечно мы страдали? Иль, может быть, как пленники Его, Осуждены трудиться в недрах Ада Мы в пламени и быть Его гонцами Послушными во мраке преисподней? На что же нам бессмертия венец, Когда конца страданиям не будет? И так ему ответил Сатана: — В страданиях, о, падший херувим, Среди труда, всего ужасней — слабость. Узнай одно: добру служить не будем Мы никогда; единым наслажденьем Осталось нам повсюду сеять зло, Наперекор Его высокой воле. И, если бы Всевышний пожелал Извлечь из зла когда-нибудь добро — Препятствовать мы этому должны, В самом добре отыскивая вечно Источник зла. Преуспевая в том, Расстраивать и отклонять от цели Возможно нам Его предначертанья. Разгневанный и мощный Победитель Свершителей возмездья отозвал К вратам Небес. Ты видишь: серный град, Ниспосланный вослед нам, не бичует Нас более, улегся он в волнах, Принявших нас в пылающее лоно. И, молнией багровой окрыленный, Ужасный гром, все стрелы истощив, Затих теперь в пространстве беспредельном. Воспользуемся случаем, который Доставлен нам Врага пренебреженьем Иль злобою, на время утоленной. Ты видишь там печальную долину, Пустынную и дикую, обитель Страдания? Она озарена Лишь отблеском, унынье наводящим, Мерцающего пламени. Туда Мы вырвемся из огненной пучины И отдохнем, когда возможен отдых. Рассеянные рати созовем Мы на совет туда же и решим, Как действовать противнику во вред И как, урон жестокий возмещая, С несчастьем бороться и в надежде Вновь почерпнуть утраченные силы Иль в глубине отчаянья — решимость. Так Сатана собрату говорил. Он голову приподнял над волной, Глаза его кругом метали искры, И, на волнах покоясь распростертый Во всю свою длину и ширину, Величиной казался он подобен Сынам Земли, тем сказочным Титанам[6], Которые на Зевса восставали, — Иль грозному Пифону-Бриарею, Что погребен близ Тарса в подземелье. Но более всего Левиафану[7], Громаднейшему из морских чудовищ, Подобен был надменный Сатана. Порой — гласят преданья мореходов — Среди морей норвежских увидав И островом чудовище сочтя, Во тьме ночной бросает смело кормчий В чешуйчатую спину якорь свой И, близ него укрывшися от ветра, Желанного рассвета ожидает. Так, распростерт во всю длину свою, Прикованный к пылающей пучине, Дух Зла лежал. Без воли Провиденья Он головы не мог бы приподнять. Но Небеса злоумышленьям черным Полнейшую свободу даровали, Дабы, свои умножа преступленья, Проклятию подвергся Сатана, Терзаяся при виде милосердья И благости Господней к человеку, Которого он ввел во искушенье И соблазнил, — но этим он навлек Лишь на себя тройную меру бедствий, Возмездия сурового и гнева. Тут Сатана во весь гигантский рост Поднявшийся из озера, восстал. И, обращая книзу языки, Похожие на острие — огонь, По сторонам отхлынув, раздался, Образовав ужасную долину — По воздуху, который надавляет Он тяжестью своею, Сатана Летит к земле на крыльях распростертых. Но можно ли назвать землею место, Горящее огнем сухим и твердым, Как озеро — расплавленным огнем? Цвет той земли напоминал Пелора[8] Растерзанного склоны в ту минуту, Когда от них подземной бури силой Отторгнута громадная скала. Еще она напоминала Этну, Когда гора, вся пламенем дыша, Огонь и дым, и лаву извергает. Такой земли коснулся, попирая Ее стопой проклятой, Сатана, А с ним — его союзник, похваляясь, Что собственною силой, как богам — Не волею верховною Небес — Стигийских[9] волн избегнуть удалось им. — И этот воздух, почва и страна Заменят нам Небесную обитель, И этот мрак — сияние Небес?! — В отчаянье вскричал Архангел падший. — Да будет так! Когда превосходящий Могуществом, но разумом нам равный, Теперь царит всевластно Победитель, Чем далее мы будем от Него — Тем лучше нам! Простите же, Небес Счастливые долины, где блаженство Живет вовек! Привет тебе, привет, Подземный мир и адская пучина! Прими и ты Владыку своего. С собою дух он вносит непреклонный, Которого не властны изменить Ни времени течение, ни место. В самом себе живет бессмертный дух, Внутри себя создать из ада небо Способен он и небо — сделать адом. Где буду я — не все ли мне равно? Чем я ни стань — я все же буду ниже Того, Кто Сам возвысился над нами, Благодаря громам Своим. Свободней Мы будем здесь, откуда не изгонит Всевышний нас. Владычество свое Здесь утвердим, и более достойно — Царить в Аду, чем быть слугою в Небе. Но почему ж собратий по несчастью На озере забвенья оставляем Томиться мы? Скорее призовем Их разделить приют наш злополучный И, силы вновь соединив свои, Испробуем, нельзя ль отвоевать Чего-нибудь у Неба и возможно ль Нам что-нибудь утратить в преисподней?