Трое в одной лодке (кроме собаки)

ПРЕДИСЛОВИЕ. Главное достоинство этой книги не в изяществе стиля, не в обилии полезных сведений, которые можно из нее почерпнуть, а в правдивости и простоте. На ее страницах вы найдете отчет о действительно случившихся событиях. Автор постарался только приукрасить их, но и тут не приложил особенного усердия. Джордж, Гаррис и Монморанси не поэтические идеалы, а живые существа с мясом и кровью, — особенно Джордж, который весит четыре с половиной пуда. Другие произведения превзойдут это глубиною мысли и знанием человеческой природы, другие книги могут поспорить с этой в отношении оригинальности и объема; но в отношении безнадежной и неисправимой правдивости ни одна из известных миру книг не может соперничать с этой. Это достоинство более всякого другого сделает книжку драгоценной в глазах серьезного читателя и увеличит значение полезного урока, который в ней заключается. Лондон, август 1889 г. ГЛАВА I. Три инвалида. — Страдания Джорджа и Гарриса. — Жертва ста семи роковых недугов. — Полезные предписания. — Как лечить расстройство печени в детском возрасте. — Мы все заработались и нуждаемся в отдыхе. — Неделя на бурных волнах. — Джордж предлагает поездку по реке. — Возражения Монморанси. — Решение большинством трех голосов против одного. Нас собралось четверо: Джордж, Вильям-Самуэл Гаррис, я и Монморанси. Мы сидели в моей комнате, курили и толковали о том, как мы плохи, то есть, я хочу сказать, плохи с медицинской точки зрения. Все мы чувствовали себя скверно и были очень расстроены этим. Гаррис сообщил, что по временам у него бывают такие сильные припадки головокружения, что он почти теряет сознание, а Джордж сказал, что у него тоже бывают такие припадки и он также почти теряет сознание. У меня же печень была не в порядке. Я знаю, что имеют печень, потому что как раз перед этим прочел объявление о патентованных пилюлях против расстройства печени, где перечислялись все симптомы, по которым больной может определить у себя этот недуг. И все эти симптомы оказались у меня. Удивительная вещь: всякий раз, когда мне случится прочесть описание какой-нибудь болезни, я прихожу к заключению, что она гнездится во мне, и притом в опаснейшей форме. Всякий раз диагноз оказывается схожим с моими ощущениями. Зашел я как-то в Британский музей, чтобы прочесть о какой-то легкой болезни, кажется, о крапивной лихорадке, которая меня донимала. Взял книгу, прочел все, что мне нужно было, а там как-то нечаянно стал переворачивать листы и просматривать главы о других болезнях. Не помню, какая подвернулась мне сначала, — какой-то ужасный, убийственный недуг, — но только не успел я прочесть до половины список симптомов-предвестников болезни, как уже почувствовал, что заражен ею. С минуту я сидел, оцепенев от ужаса, а затем, не то машинально, не то с горя, снова стал перелистывать книгу. Встретил тифозную горячку, пробежал симптомы и убедился, что у меня тифозная горячка, что я захватил ее уже несколько месяцев тому назад, но до сих пор не замечал; далее наткнулся на пляску св. Витта и, как и следовало ожидать, убедился, что у меня и пляска св. Витта. Тут я не на шутку заинтересовался своим состоянием, решил исследовать его досконально и принялся за чтение в алфавитном порядке, начиная с артрита, причем уверился, что он у меня есть и что острый период начнется послезавтра. Брайтову болезнь я нашел у себя в измененной форме, так что, по-видимому, мог рассчитывать прожить с ней многие годы. Холера оказалась у меня с тяжкими осложнениями, а с дифтеритом я, кажется, родился. Я добросовестно проштудировал весь алфавит, и единственная болезнь, которой у меня не оказалось, была бледная немочь. В первую минуту я был неприятно поражен такой опрометчивостью. Почему я не заболел бледной немочью? Откуда это непростительное упущение? Потом, однако, менее алчные чувства взяли перевес. Я вспомнил, что у меня оказались все остальные болезни, известные в фармакологии, и решил, что не буду таким себялюбивым и обойдусь уж как-нибудь без бледной немочи. Подагра в своей злейшей форме явилась у меня без моего ведома, а чахоткой я, кажется, страдал с детства. После чахотки не было никаких болезней, и я решил, что дальше мне нечего читать. Я сел и задумался. Я думал, какой интересный случай я представляю с медицинской точки зрения, и каким был бы я приобретением для медицинской академии. Студентам не нужно было бы „таскаться по госпиталям“, если бы я был к их услугам. Я сам представлял целый госпиталь. Стоило бы поухаживать за мной, а там получай дипломы. Затем я задал себе вопрос, сколько же мне остается жить? Я попытался произвести диагноз над самим собою. Пощупал пульс. Сначала вовсе не мог найти пульса. Потом он как-то сразу явился. Я достал часы и сосчитал. Пульс оказался 147 в минуту. Потом я попытался отыскать сердце. Но не мог найти своего сердца. Оно совсем перестало биться. Впоследствии я пришел к убеждению, что оно все время оставалось на месте и все время билось, но ручаться за это не могу. Я ощупал себя спереди, начиная с того, что я называю своей талией, до головы; освидетельствовал оба бока, пошарил и по спине, но ничего не нашел и не почувствовал. Тогда я попытался осмотреть свой язык. Я высунул его как мог дальше, зажмурил один глаз, а другим попытался осмотреть. Но увидал только кончик и более чем когда-либо убедился после этого осмотра, что у меня скарлатина. Я вошел в библиотеку веселым, здоровым парнем. Я выбрался из нее жалкой развалиной. Я отправился к моему врачу. Это мой старый однокашник, и когда мне кажется, что я болен, он щупает мой пульс, смотрит язык, разговаривает со мной о погоде, и все это даром. Теперешнее мое посещение должно было вознаградить его. „Для доктора, — думалось мне, — всего важнее практика. Пусть же он займется мною. Я доставлю ему больше практики, чем семьсот обыкновенных, дюжинных пациентов, страдающих одним-двумя недугами“. Итак, я отправился к нему и застал его дома. — Ну-с, что у вас такое? — спросил он. — Дорогой мой, — отвечал я, — не стану отнимать у вас времени, перечисляя, что такое у меня. Жизнь коротка, и вы можете умереть, прежде чем я успею кончить. Но я вам скажу, чего у меня нет. У меня нет бледной немочи. Почему, — ей Богу, не знаю, но факт тот, что у меня ее нет. Зато все остальное у меня есть. И я рассказал ему, каким образом пришел к этому открытию. Тогда он раздел меня, осмотрел, схватил мою руку выше кисти, потом стукнул меня в грудь, когда я вовсе не ожидал этого — совершенно неблагородный поступок, на мой взгляд, — потом ткнул меня головой. Затем уселся за стол, написал рецепт, сложил его, отдал мне, а я положил его в карман и ушел. Я не стал читать рецепт. Я отправился в ближайшую аптеку и отдал его аптекарю. Тот прочел и возвратил его мне, сказав, что ему нечего с ним делать. — Да ведь вы аптекарь? — спросил я. — Да, я аптекарь, — отвечал он. — Если бы у меня была бакалейная лавка и ресторан, я был бы рад услужить вам; но я, к сожалению, только аптекарь. Я прочел рецепт. Вот его содержание: 1 порция бифштекса, 1 пинта горького пива Каждые 6 часов. Прогулка в десять миль по утрам. Ложиться в постель ровно в 11 ч. каждую ночь. Кроме того, не набивайте себе голову вещами, которых вы не понимаете. Я последовал этим предписаниям, и с очень хорошим результатом — по крайней мере для меня, так как до сих пор остался в живых. В настоящем случае, возвращаясь к расстройству печени, я нашел в себе все признаки этой болезни, и прежде всего важнейший: „общую неохоту к какому бы то ни было труду“. Сколько я выстрадал из-за этого симптома, и пересказать нет сил. С самых юных лет я мучился этим недугом. В детстве он не оставлял меня ни на один день. Тогда еще не понимали, что это — болезнь. В то время медицинская наука еще далеко не достигла такой степени совершенства, как ныне, и мой недуг приписывали лености. — Ступай, ступай за работу, ленивый чертенок, — говорили мне, без сомнения, потому, что не знали о моей болезни. Вместо пилюль я получал головомойки. И, странное дело, они нередко помогали мне. Да, в то время хорошая головомойка производила лучшее действие на мою печень и заставляла меня быстрее и прилежнее приниматься за работу, чем ныне целая коробка пилюль. Впрочем, ведь это вещь известная: простые, старомодные лекарства нередко оказываются действительнее всевозможных дорогих препаратов. Мы просидели с полчаса, рассказывая друг другу о наших болезнях. Я объяснил Джорджу и Вильяму Гаррису, как я себя чувствую по утрам, когда встаю с постели, Вильям Гаррис сообщил нам, как он чувствует себя по вечерам, когда ложится в постель; а Джордж встал на коврик у камина и дал нам выразительное и сильное мимическое представление, показав, как он чувствует себя по ночам. Джордж воображает, будто он болен; только, знаете ли, этого никогда не было в действительности. Тут мистрисс Поппетс постучалась к нам и спросила, будем ли мы ужинать. Мы грустно улыбнулись друг другу и решили, что нам, пожалуй, будет полезно проглотить кусочек-другой. Гаррис заметил, что небольшое количество пищи в желудке часто хорошо действует при болезни, и мистрисс Поппетс принесла ужин; мы уселись за стол и принялись за котлетки с луковым соусом и за пирог с ревенным вареньем. Вероятно, я был очень слаб, потому что спустя полчаса или около того уже вовсе не хотел есть — вещь необычайная для меня — и отказался от сыра. Исполнив этот долг, мы снова налили стаканы, закурили трубки и вернулись к обсуждению вопроса о нашем здоровье. Чем, собственно, мы страдали, никто из нас не мог определить вполне точно; но единодушное заключение было таково, что наши недуги, каковы бы они ни были, — результат переутомления. — Отдых, вот что нам нужно, — сказал Гаррис. — Отдых и перемена, — сказал Джордж. — Крайнее напряжение мозга произвело общее угнетающее действие на нашу нервную систему. Новые впечатления, отсутствие необходимости мыслить восстановят наше умственное равновесие. У Джорджа есть двоюродный брат, студент-медик, так что он обладает, так сказать, семейно-врачебной манерой излагать вещи. Я согласился с Джоржем и заметил, что нам следует поискать какой-нибудь захолустный, старосветский уголок, вдали от буйной толпы, и провести недельку среди мирных полей; какой-нибудь забытый миром закоулок, сонное царство, в стороне от шумного света; какое-нибудь уютное гнездышко на утесах Темзы, где лишь слабо отдаются бурные волны XIX века. Гаррис сказал, что, по его мнению, это чепуха. Он прибавил, что знает именно такой уголок, где ложатся в постель в восемь часов и где нельзя достать газеты ни даром, ни за деньги. — Нет, — прибавил он, — если вы хотите отдохнуть и развлечься, то нет ничего лучше поездки по морю. Но я горячо восстал против поездки по морю. Поездка по морю хороша, когда длится два месяца, а ехать на одну неделю — только огорчение. Вы отправляетесь в понедельник, намереваясь весело провести время. Вы посылаете последнее прости публике, остающейся на берегу, закуриваете длиннейшую из ваших трубок и принимаетесь разгуливать по палубе, точно вы одновременно капитан Кук, сэр Френсис Дрэк и Христофор Колумб. Во вторник вы жалеете, что поехали. В среду, четверг и пятницу вы рады умереть. В субботу вы уже в силах проглотить стакан чаю, сидеть на палубе и отвечать слабой ласковой улыбкой сострадательным людям, которые спрашивают вас, как вы себя чувствуете. В воскресенье вы начинаете уже ходить и принимать твердую пищу. И только в понедельник, стоя с чемоданом и зонтиком на шкафуте и готовясь выйти на пристань, вы начинаете наслаждаться поездкой. Мой зять предпринял однажды небольшую поездку по морю для поправления здоровья. Он купил обратный билет от Лондона до Ливерпуля, и по приезде в Ливерпуль единственной его заботой было продать обратный билет. Он предлагал его по всему городу с огромной уступкой и, наконец, продал случайно за восемнадцать пенсов желчному молодому человеку, которому доктора предписали поездку на морской берег и физические упражнения.