Жизнь женщины

ЖИЗНЬ ЖЕНЩИНЫ (скромная правда). Жанна увязала свои чемоданы и подошла к окну, но дождь не переставал. Ливень всю ночь колотил по окнам и крышам. Низкие, тяжелые дождевые тучи изливали целые потоки на землю, обращая ее в жидкую кашу и растворяя как сахар. Носились тяжелые, жгучие порывы ветра. Ревущие ручьи, выйдя из берегов, заливали пустынные улицы, где стены домов, как губки, впитывали в себя сырость и потели от подвалов до чердаков. Жанна, вышедшая накануне из монастыря, наконец, навсегда свободная, с нетерпением желала поскорей насладиться всеми благами жизни, о которых мечтала так давно. Она опасалась, что отец не решится ехать, если погода не разгуляется, и в сотый раз в это утро подбегала к окну. Тут она заметила, что забыла уложить календарь в свой саквояж. Она сорвала со стены маленький кусок картона, разделенный на месяцы с 1819 годом, красовавшимся золотыми буквами среди рисунка, и зачеркнула карандашом четыре первых столбца вплоть до 2-го мая, дня выхода её из монастыря. Голос из-за двери позвал:—„Жаннета!“ Жанна ответила:—„Войди, папа“.—И отец вошел. Барон Симон-Жак ле Пертюи де Во был дворянин прошлого столетия, маньяк с доброй душой. Горячий поклонник Жан-Жака Руссо, он со страстностью любовника обожал природу, поля, леса, животных. Аристократ по рождению, он инстинктивно ненавидел девяносто третий год; но, философ по темпераменту и либерал по воспитанию, он ненавидел тиранию самою безобидною ненавистью, ограничиваясь только высокопарными речами. Доброта составляла главную его силу и слабость,—доброта, готовая приласкать каждого, каждому подать, каждого обнять,— деятельная доброта, деятельная, рассеивающаяся, не сопротивляющаяся, как бы лишенная задерживающего волевого центра, энергии, доброта, близкая к пороку. Человек теории, он мысленно составил себе целый план воспитания дочери, желая, чтоб она была счастливой, доброй, искренней и нежной. Она оставалась дома до двенадцати лет, а затем, невзирая на слезы матери, он поместил ее в Сакре-Кёр. Там он держал ее в строгом заключении, в полной замкнутости, вдали от взоров людских и в полнейшем неведении жизни. Он хотел, чтоб она вернулась к нему в семнадцать лет чистой и непорочной, чтобы самому погрузить ее в источник разумной поэзии, и среди полей, среди плодородной земли, раскрыть ее душу, рассеять ее неведение зрелищем чистой любви, бесхитростных ласк животных и светлых законов жизни. Она выходила теперь из монастыря жизнерадостная, полная сил и жажды счастья, готовая насладиться всеми радостями, всеми чудными случайностями, которые она предвкушала уже в свободные часы дня, в тишине бессонных ночей, в одиноких мечтах. Она походила на портреты Веронеза; те же белокурые, блестящие волосы, почти такого же цвета, как и ее тело, тело аристократки, слегка розоватое, оттененное легким пушком, как бы бледным бархатцем, заметным только при блеске солнечных лучей. Глаза голубые, темные, как у статуэток из голландского фаянса. Маленькое родимое пятнышко на левой ноздре, другое на правой стороне подбородка с несколькими волосками, цвета ее кожи, так что их с трудом можно было разглядеть. Рослая, с созревшею грудью, с гибким станом. Чистый, порою даже резкий голос, но такой задушевный смех, что всем от него становилось весело! У нее была привычка часто подносить обе руки к вискам, как бы для того, чтобы пригладить волосы. Она подбежала к отцу и крепко обняла его. — Ну что, едем? — спросила она. Он, улыбаясь, покачал своими длинными, уже белыми волосами и, указывая на окно, сказал: — Как можно ехать по такой погоде? Но она просила, нежно ласкаясь: — Поедем, папа, умоляю тебя. После обеда погода разгуляется. — Но твоя мать ни за что не согласится. — Нет, согласится; я уж берусь уговорить ее. — Если уговоришь, я охотно поеду. И она бросилась в комнату баронессы. Она давно уже с нетерпением ожидала этого дня. Со времени своего поступления в Сакр-Кер она не покидала Руан. Отец не допускал для нее никакого развлечения до назначенного им возраста. Два только раза ее возили на две недели в Париж; но Париж город, а она вечно мечтала о деревне. Теперь она отправлялась на лето в их поместье Тополя, древний фамильный замок, ютившийся на скале близ Ипорта; она предвкушала беспредельную отраду от этой свободной жизни на берегу волн. При этом она знала, что этот замок будет ее, и она станет в нем жить постоянно по выходе замуж. Дождь, не переставая ливший со вчерашнего вечера, был первым серьезным огорчением в ее жизни. Но через три минуты она выбежала из комнаты матери, и по всему дому раздался ее голос: „Папа, папа! мама согласна; вели запрягать“. Ливень не переставал; казалось даже, что он стал вдвое сильнее, когда карета подъехала к подъезду. Жанна готова была уже вскочить в экипаж, в то время как баронесса спускалась еще с лестницы, поддерживаемая с одной стороны мужем, а с другой рослой горничной, сильной и крепко сложенной, как мужчина. Она была нормандка из Ко, и на вид ей было по крайней мере двадцать лет, хотя в действительности было не более восемнадцати. В семействе к ней относились отчасти как к дочери, потому что она была молочной сестрой Жанны. Звали ее Розалией. Главная ее обязанность состояла в том, чтобы во время ходьбы поддерживать свою госпожу, которая за последние годы невероятно растолстела вследствие гипертрофии сердца, на которую она беспрестанно жаловалась. Баронесса, сильно запыхавшись, сошла к подъезду старой гостиницы, взглянула на двор, по которому бежали ручьи, и прошептала: — Право, это совсем неблагоразумно. Ее муж, продолжая улыбаться, возразил: — Но такова была ваша воля, мадам Аделаид. Ее пышное имя Аделаиды он произносил всегда, прибавляя „мадам“ тоном почтительным и немного насмешливым. Она продолжала идти и с трудом влезла в карету причем все рессоры подались. Барон сел рядом с ней, а Жанна и Розалия поместились на передней лавочке. Кухарка Людовина принесла кучу плащей, которыми прикрыла колени, и две корзинки под ноги; затем она взобралась на козлы рядом с дядей Симоном и вся окуталась большим одеялом. Консьерж и его жена, явившиеся проститься, захлопнули дверцу и выслушали последние распоряжения относительно сундуков, которые должны были следовать за ними в тележке; затем экипаж тронулся. Кучер, дядя Симон, опустив голову и согнув спину под дождем, исчезал в своем плаще с тройным воротником. Дождь, сопровождаемый порывистым ветром, бил в окна и затоплял дорогу. Карета, запряженная парою лошадей, рысью обогнула набережную, мимо ряда больших кораблей, мачты, реи и снасти которых, как обнаженные деревья, печально возвышались на фоне темного неба; затем она покатилась по длинному бульвару Рибудэ. Выехали на луга; по временам затопленные ивы с опущенными ветвями, как всеми покинутые трупы, печально глядели сквозь дождевой туман. Подковы шлепали и колеса обдавали грязью. Все молчали; мысли, казалось, не вязались, так все было сыростью. Мама откинулась головой на спинку кареты и закрыла глаза. Барон угрюмо смотрел на однообразные поля, залитые дождем. Розалия, придерживая на коленях узел, мечтала животной мечтательностью, свойственною рабочему народу. Но Жанна, под этим беспрерывным потоком, как бы ожила, подобно растению, выставленному, наконец, из запертой комнаты на свежий воздух, и слой ее радости, подобно листве, защищал ее сердце от печали. Она молчала, но ей хотелось петь, высунуть из окна руку, набрать воды и выпить ее; ее радовал быстрый бег лошадей и печальные деревенские картины и сознание, что, находясь среди наводнения, она защищена от него. А под неистовым дождем от блестящих спин лошадей клубами валил густой пар. Баронесса мало-помалу задремала. Ее лицо, окаймленное шестью правильными буклями колыхающихся волос, постепенно опускалось, поддерживаемое тремя жирными волнами шеи, последние извивы которой терялись в полном море ее груди. Голова, приподнимавшаяся при каждом дыхании опускалась затем опять; щеки надувались, а из ее полураскрытых губ вылетал звучный храп. Муж наклонился и бережно положил маленький кожаный портфель в ее руки, скрещенные на толстом животе. Это прикосновение пробудило ее, и она взглянула на предмет растерянным, глупым взглядом. Портфель упал и раскрылся. Золото и банковые билеты рассыпались по карете. Она совсем проснулась, а веселость ее дочери разразилось взрывами смеха. Барон собрал деньги и положил их ей на колени. — Вот, милый друг,—сказал он,—все, что нам осталось от продажи фермы Эльто. Я продал ее, чтобы привести в порядок наши Тополя, где мы теперь будем постоянно жить. Она насчитала шесть тысяч четыреста франков и спокойно положила их в карман. Тридцать одна ферма досталась им от родителей. Это уже продавалась девятая. Оставшаяся земля приносила им двадцать тысяч годовой ренты, и эта цифра легко могла бы возрасти до тридцати тысяч при разумной администрации. Так как они жили довольно просто, то этого дохода было бы вполне достаточно, если бы в доме не было бездонной дыры. Благодаря их доброте, деньги иссякали в их руках так же, как иссякает вода в болоте под лучами солнца. Они плыли, утекали, исчезали. Как? Никто не знал. Беспрестанно каждый из них говорил: „не знаю, каким образом, но я сегодня истратил сто франков, не сделав никаких крупных покупок.“ Эта щедрость составляла едва ли не главное счастье их жизни, и в этом отношении они вполне сходились. Жанна спросила: — А красив ли мой замок теперь? — Увидишь, дочурка,—весело ответил барон. Ливень понемногу утих. Осталось нечто вроде тумана, мелкая дождевая пыль. Свод туч как будто подымался, бледнел; и вдруг в незаметное отверстие проскользнул косой луч солнца и осветил луга. Туча расступилась и показалось голубое небо. Облака разрывались, как легкая газовая вуаль, свет становился все шире и чудное, лазурное небо, чистое и яркое, раскинулось над землей. Пробежал свежий, легкий ветерок, как счастливый вздох земли; и когда они проезжали мимо сада или леса, до них долетало веселое чириканье птиц, сушивших свои крылышки. Настал вечер. Все теперь спали в экипаже, кроме Жанны. Два раза останавливались они у постоялых дворов, чтобы покормить лошадей овсом, напоить и дать им передохнуть. Солнце село; вдали раздавался звон колоколов. В маленькой деревушке зажгли фонари, и небо в свою очередь засветилось бесчисленными звездами. Кое-где появились освещенные дома, огненными точками прорезая темноту, и вдруг из-за косогора сквозь ветви елей выплыла луна, красная, громадная, как бы отяжелевшая от сна. Было так тепло, что окна оставались опущенными. Жанна, усталая от грез, насладившись счастливыми видениями, отдыхала. Иногда, утомившись сидеть в одном и том же положении, она открывала глаза, глядела в окно, видела в светящейся ночи деревья фермы или коров, лежавших там и сям в поле, поднимавших головы. Затем она принимала новую позу, стараясь вернуться к прежним сновидениям, но шум экипажа утомлял ее слух и мысль, и она закрывала глаза, разбитая и телом, и душой. Между тем остановились. Мужчины и женщины с фонарями в руках подошли к дверцам. Они приехали. Жанна вдруг проснулась и быстро выпрыгнула. Фермер светил, и при свете его фонаря отец и Розалия почти внесли баронессу. Она совсем расслабла, охала от усталости и тихим, умирающим голосом постоянно повторяла: „Ах, Боже мой, бедняжки, бедняжки“. Она не захотела ни есть, ни пить, легла в постель и тотчас же заснула. Жанна и барон поужинали вдвоем. Они улыбались, глядя друг на друга, пожимали через стол руки и, охваченные детской радостью, отправились осматривать вновь отделанный дом. Это было высокое и обширное здание в нормандском вкусе, нечто среднее между фермой и замком, построенное из белого, уже посеревшего камня. Громадные, сквозные сени с большими дверями, выходившими на оба фасада, делили весь дом на две половины. Двойная лестница подымалась над этим входом, оставляя средину свободной и, наподобие моста, соединяя обе половины первого этажа.