Сундук-самолёт

Жил-был купец, такой богач, что мог бы вымостить серебряными деньгами целую улицу, да еще переулок в придачу; этого, однако, он не делал,—он знал, куда девать деньги, и уж если расходовал скиллинг, то наживал целый далер[1]. Так вот какой был купец! Но вот, он умер, и все денежки достались его сыну. Весело зажил сын купца: каждую ночь—в маскараде, пускал змеев из кредитных бумажек, а круги по воде вместо камешков червонцами. Немудрено, что денежки прошли у него между пальцев, и под конец из всего наследства осталось только четыре скиллинга, а из платья—старый халат да пара туфель. Друзья и знать его больше не хотели,—им, ведь, даже неловко было теперь показаться с ним на улице—но один из них, человек добрый, прислал ему старый сундук с советом: укладываться! Отлично; одно горе—нечего ему было укладывать; он взял, да и уселся в сундук сам! А сундук-то был не простой. Стоило нажать замок—и сундук взвивался в воздух. Купеческий сын так и сделал. Фьють!—сундук вылетел с ним в трубу и понесся высоко-высоко, под самыми облаками—только дно потрескивало! Купеческий сын поэтому крепко побаивался, что вот-вот сундук разлетится вдребезги; славный прыжок пришлось бы тогда совершить ему! Боже упаси! Но вот, он прилетел в Турцию, зарыл свой сундук в лесу в кучу сухих листьев, а сам отправился в город,—тут ему нечего было стесняться своего наряда: в Турции все, ведь, ходят в халатах и туфлях. На улице встретилась ему кормилица с ребенком, и он сказал ей: — Послушай-ка, турецкая мамка! Что это за большой дворец тут, у самого города, еще окна так высоко от земли? — Тут живет принцесса!—сказала кормилица.—Ей предсказано, что она будет несчастной, по милости своего жениха; вот к ней и не смеет являться никто, иначе как в присутствии самих короля с королевой. — Спасибо!—сказал купеческий сын, пошел обратно в лес, уселся в свой сундук, прилетел прямо на крышу дворца и влез к принцессе в окно. Принцесса спала на диване, и была так хороша собою, что он не мог не поцеловать ее. Она проснулась и очень испугалась, но купеческий сын сказал, что он—турецкий бог, прилетевший к ней по воздуху, и ей это очень понравилось. Они уселись рядышком, и он стал рассказывать ей сказки об ее глазах: это были два чудных, темных озера, в которых плавали русалочки-мысли—о ее белом лбе: это была снежная гора, скрывавшая в себе чудные покои и картины; наконец, об аистах, которые приносят людям крошечных, миленьких деток. Да, чудесные были сказки! А потом он посватался за принцессу, и она согласилась. — Но вы должны прийти сюда в субботу!—сказала она ему.—Ко мне придут на чашку чая король с королевой! Они будут очень польщены тем, что я выхожу замуж за турецкого бога, но вы уж постарайтесь рассказать им сказку получше,—мои родители очень любят сказки. Но мамаша любит слушать что-нибудь поучительное и серьезное, а папаша—веселое, чтобы можно было посмеяться. — Я и не принесу никакого свадебного подарка, кроме сказки!—сказал купеческий сын. С тем они и расстались; зато сама принцесса подарила ему на прощании саблю, всю выложенную червонцами, а их-то ему и не доставало. Сейчас же полетел он, купил себе новый халат, а затем уселся в лесу сочинять сказку; надо, ведь, было сочинить ее к субботе, а это не так-то просто, как кажется. Но вот, сказка была готова, и настала суббота. Король, королева и весь двор собрались к принцессе на чашку чая. Купеческого сына приняли, как нельзя лучше. — Ну-ка, расскажите нам сказку!—сказала королева.—Только что-нибудь серьезное, поучительное. — Но чтобы и посмеяться можно было!—прибавил король. — Хорошо!—отвечал купеческий сын и стал рассказывать. Слушайте же хорошенько! — Жила-была пачка серных спичек, очень гордых своим высоким происхождением: глава их семьи, то есть сосна, была одним из самых крупных и старейших деревьев в лесу. Теперь спички лежали на полке между огнивом и старым железным котелком и рассказывали соседям о своем детстве. — Да, хорошо нам жилось, когда мы были еще зелеными веточками!—говорили они.—Каждое утро и каждый вечер у нас был бриллиантовый чай—роса, день-деньской светило на нас, в ясные дни, солнышко, а птички должны были рассказывать нам сказки! Мы отлично понимали, что принадлежим к богатой семье: лиственные деревья были одеты только летом, а у нас хватало средств и на зимнюю и на летнюю одежду. Но вот, явились раз дровосеки, и началась великая революция! Погибла и вся наша семья! Глава семьи—ствол получил после того место грот-мачты на великолепном корабле, который мог бы объехать кругом всего света, если б только захотел; ветви же разбрелись кто куда, а нам вот выпало на долю служить светочами для черни. Вот ради чего очутились на кухне такие важные господа, как мы! — Ну, со мной не то было!—сказал котелок, рядом с которым лежали спички.—С самого моего появления на свет меня беспрестанно чистят, скребут и ставят на огонь. Я забочусь вообще о существенном и, говоря по правде, занимаю здесь в доме первое место. Единственное мое баловство—это вот лежать, после обеда, чистеньким на полке и вести приятную беседу с товарищами. Все мы вообще большие домоседы, если не считать ведра, которое бывает иногда во дворе; новости же нам приносит корзинка для провизии; она часто ходит на рынок, но у нее уж чересчур резкий язык. Послушать только, как она рассуждает о правительстве и о народе! На днях, слушая ее, свалился от страха с полки и разбился в черепки старый горшок! Да, немножко легкомысленна она, скажу я вам! — Уж больно ты разболтался!—сказало вдруг огниво, и сталь так ударила по кремню, что посыпались искры.—Не устроить ли нам лучше вечеринку? — Да, побеседуем о том, кто из нас всех важнее!— сказали спички. — Нет, я не люблю говорить о самой себе,—сказала глиняная миска.—Будем просто вести беседу! Я начну и расскажу кое-что из жизни, что будет знакомо и понятно всем и каждому, а это, ведь, приятнее всего. Так вот: на берегу родного моря, под тенью буковых деревьев… — Чудесное начало!—сказали тарелки.—Вот это будет история как раз по нашему вкусу! — Там, в одной мирной семье провела я свою молодость. Вся мебель была полированная, пол чисто вымыт, а занавески на окнах сменялись каждые две недели. — Как вы интересно рассказываете!—сказала половая щетка.—В вашем рассказе так и слышна женщина,—чувствуется какая-то особая чистоплотность! — Да, да!—сказало ведро и от удовольствия даже подпрыгнуло, плеснув на пол воду. Глиняная миска продолжала свой рассказ, и конец был не хуже начала. Тарелки загремели от восторга, а половая щетка достала из ящика с песком зелень петрушки и увенчала ею миску; она знала, что это раздосадует всех остальных, да к тому же подумала: „Если я увенчаю ее сегодня, она увенчает меня завтра!“ — Теперь мы попляшем!—сказали угольные щипцы и пустились в пляс. Эх, ты, ну! как они вскидывали то одну, то другую ногу! Старая обивка на стуле, что стоял в углу, не выдержала такого зрелища и лопнула! — А нас увенчают?—спросили щипцы, и их тоже увенчали. — Все это одна чернь!—думали спички. Теперь была очередь за самоваром; он должен был спеть. Но самовар отговорился тем, что может петь лишь тогда, когда внутри его кипит,—он просто важничал и не хотел петь иначе, как стоя на столе у господ. На окне лежало старое гусиное перо, которым обыкновенно писала служанка; в нем не было ничего замечательного, кроме разве того, что оно слишком глубоко было обмакнуто в чернильницу, но именно этим оно и гордилось! — Что ж, если самовар не хочет петь, так и не надо!—сказало оно.—За окном висит в клетке соловей,—пусть он споет! Положим, он не из ученых, но об этом мы сегодня говорить не будем. — По-моему, это в высшей степени неприлично слушать какую-то пришлую птицу!—сказал большой медный чайник, кухонный певец и сводный брат самовара.—Разве это патриотично? Пусть посудит корзинка для провизии! — Я просто из себя выхожу!—сказала корзинка.—Вы не поверите, до чего я выхожу из себя! Разве так следует проводить вечера? Неужели нельзя поставить дом на надлежащую ногу? Каждый бы тогда знал свое место, и я руководила бы всем! Тогда дело пошло бы совсем иначе! — Давайте же шуметь!—закричали все. Вдруг дверь отворилась, вошла служанка и—все присмирели, никто ни гу-гу; но не было ни единого горшка, который бы не мечтал про себя о своей знатности и о том, что он мог бы сделать. „Уж если бы взялся за дело я, пошло бы веселье!“—думал про себя каждый. Служанка взяла спички и зажгла ими свечку. Боже ты мой, как они зафыркали и загорелись! — Вот, теперь все видят, что мы здесь первые персоны!—думали они.—Какой от нас блеск, свет! Тут они и сгорели. — Чудесная сказка!—сказала королева.—Я точно сама посидела в кухне вместе со спичками! Да, ты достоин руки нашей дочери. — Конечно!—сказал король.—Свадьба будет в понедельник! Теперь они уже говорили ему „ты“,—он, ведь, скоро должен был сделаться членом их семьи. Итак, день свадьбы был объявлен, и вечером в городе зажгли иллюминацию, а в народ бросали пышки и крендели. Уличные мальчишки поднимались на цыпочки, чтобы поймать их, кричали „ура“ и свистели в пальцы; великолепие было несказанное. „Надо же и мне устроить что-нибудь!“—подумал купеческий сын, накупил ракет, хлопушек и проч., положил все это в свой сундук и взвился на воздух. Пиф, паф! Шш—пшш! Вот так трескотня пошла, вот так шипение! Турки подпрыгивали так, что туфли летели им через головы; никогда еще не видывали они такого фейерверка. Теперь-то все поняли, что на принцессе женится сам турецкий бог. Вернувшись в лес, купеческий сын подумал: „Надо пойти в город послушать, что там говорят обо мне!“ И немудрено, что ему захотелось узнать это. Ну, и рассказов же ходило по городу! К кому он ни обращался, всякий, оказывалось, видел и рассказывал о виденном по-своему, но все в один голос говорили, что это было дивное зрелище. — Я видел самого турецкого бога!—говорил один.—Глаза у него, что твои звезды, а борода, что пена морская! — Он летел в огненном плаще!—рассказывал другой.—А из складок выглядывали прелестнейшие ангельчики. Да, много чудес рассказали ему, а на другой день должна была состояться и свадьба. Пошел он назад в лес, чтобы опять сесть в свой сундук, да куда же он девался? Сгорел! Купеческий сын заронил в него искру от фейерверка, сундук тлел, тлел да и вспыхнул; теперь от него оставалась одна зола. Так и нельзя было купеческому сыну опять прилететь к своей невесте. А она весь день стояла на крыше, дожидаясь его, да ждет и до сих пор! Он же ходит по белу свету и рассказывает сказки, только уж не такие веселые, как была его первая сказка о серных спичках! [1] Далер — серебряная датская монета, равнявшаяся 96 скиллингам; теперь уже вышла из употребления, как и скиллинг. Примеч. перев.