Стойкий оловянный солдатик

Было когда-то двадцать пять оловянных солдатиков, родных братьев по матери—старой оловянной ложке; ружье на плече, голова прямо, красный с синим мундир—ну, прелесть что за солдаты! Первые слова, которые они услышали, когда открыли их домик-коробку были: „Ах, оловянные солдатики!“ Это закричал, хлопая в ладоши, маленький мальчик, которому подарили оловянных солдатиков в день его рождения. Он сейчас же принялся расставлять их на столе. Все солдатики были совершенно одинаковы, кроме одного, который был об одной ноге. Его отливали последним, и олова немножко не хватило, но он стоял на своей одной ноге так же твердо, как другие на двух; и он-то как раз и оказался самым замечательным из всех. На столе, где очутились солдатики, было много разных игрушек, но больше всего бросался в глаза чудесный дворец из картона. Сквозь маленькие окна можно было видеть дворцовые покои; перед самым дворцом, вокруг маленького зеркальца, которое изображало озеро, стояли деревца, а по озеру плавали и любовались своим отражением восковые лебеди. Все это было чудо, как мило, но милее всего была барышня, стоявшая на самом пороге дворца. Она была вырезана из бумаги и одета в юбочку из тончайшего батиста; через плечо у нее шла узенькая голубая ленточка в виде шарфа, а на груди сверкала розетка величиною с лицо самой барышни. Барышня стояла на одной ножке, вытянув руки,—она была танцовщицей—а другую ногу подняла так высоко, что наш солдатик совсем не мог видеть ее, и подумал, что красавица тоже одноногая, как он. „Вот бы мне жена!“—подумал он.—„Только она, как видно, из знатных, живет во дворце, а у меня только и есть, что коробка, да и то в ней нас набито двадцать пять штук,—ей там не место! Но познакомиться все же не мешает“. И он притаился за табакеркой, которая стояла тут же на столе; отсюда ему отлично было видно прелестную танцовщицу, которая все стояла на одной ноге, не теряя равновесия. Поздно вечером всех других оловянных солдатиков уложили в коробку, и все люди в доме полегли спать. Теперь игрушки сами стали играть „в гости“, „в войну“ и „в бал“. Оловянные солдатики принялись стучать в стенки коробки, — они тоже хотели играть, да не могли приподнять крышки. Орешный щелкун кувыркался, грифель плясал по доске; поднялся такой шум и гам, что проснулась канарейка и тоже заговорила, да еще стихами! Не трогались с места только танцовщица и оловянный солдатик: она по-прежнему держалась на вытянутом носке, простирая руки вперед, он бодро стоял под ружьем и не сводил с нее глаз. Пробило двенадцать. Щелк!—табакерка раскрылась. Там не было табаку, а маленький, черный бука; вот так фокус! — Оловянный солдатик,—сказал бука:—нечего тебе заглядываться! Оловянный солдатик будто и не слыхал. — Ну, постой же!—сказал бука. Утром дети встали, и оловянного солдатика поставили на окно. Вдруг—по милости ли буки или от сквозняка—окно распахнулось, и наш солдатик полетел головой вниз с третьего этажа,—только в ушах засвистело! Минута—и он уже стоял на мостовой кверху ногой: голова его в каске и ружье застряли между камнями мостовой. Мальчик и служанка сейчас же выбежали на поиски, но сколько ни старались, найти солдатика не могли; они чуть не наступали на него ногами, и все-таки не замечали его. Закричи он им: „Я тут!“ они, конечно, сейчас же нашли бы его, но он считал неприличным кричать на улице: он, ведь, носил мундир! Начал накрапывать дождик; сильнее, сильнее, наконец, пошел настоящий ливень. Когда опять прояснилось, пришли двое уличных мальчишек. — Эй!—сказал один.—Вон оловянный солдатик! Отправим его в плавание! И они сделали из газетной бумаги лодочку, посадили туда оловянного солдатика и пустили в канавку. Сами мальчишки бежали рядом и хлопали в ладоши. Эх-ма! Вот так волны ходили по канавке! Течение так и несло,—немудрено, после такого ливня! Лодочку бросало и вертело во все стороны, так что оловянный солдатик весь дрожал, но он держался стойко: ружье на плече, голова прямо, грудь вперед! Лодку понесло под длинные мостики: стало так темно, точно солдатик опять попал в коробку. „Куда меня несет?“—думал он.—„Да, это все штуки гадкого буки! Ах, если бы со мною в лодке сидела та красавица, по мне будь хоть вдвое темнее!“ В эту минуту из-под мостков выскочила большая крыса. — Паспорт есть?—спросила она.—Давай паспорт! Но оловянный солдатик молчал и крепко держал ружье. Лодку несло, а крыса бежала за ней вдогонку. У! как она скрежетала зубами и кричала плывущим навстречу щепкам и соломинкам: — Держи, держи его! Он не внес пошлины, не показал паспорта! Но течение несло лодку все быстрее и быстрее, и оловянный солдатик уже видел впереди свет, как вдруг услышал такой страшный шум, что струсил бы любой храбрец. Представьте себе, у конца мостика канавка впадала в большой канал! Это было для солдатика так же страшно, как для нас нестись на лодке к большому водопаду. Но остановиться уже было нельзя. Лодка с солдатиком скользнула вниз; бедняга держался по-прежнему в струнку и даже глазом не сморгнул. Лодка завертелась… Раз, два—наполнилась водой до краев и стала тонуть. Оловянный солдатик очутился по горло в воде; дальше, больше… вода покрыла его с головой! Тут он подумал о своей красавице: не видать ему ее больше. В ушах у него звучало: Вперед стремись, о, воин, И смерть спокойно встреть! Бумага разорвалась, и оловянный солдатик пошел было ко дну, но в ту же минуту его проглотила рыба. Какая темнота! Хуже, чем под мостками, да еще страх как узко! Но оловянный солдатик держался стойко и лежал во всю длину, крепко прижимая к себе ружье. Рыба металась туда и сюда, выделывала самые удивительные скачки, но вдруг замерла, точно в нее ударила молния. Блеснул свет, и кто-то закричал: „Оловянный солдатик!“ Дело в том, что рыбу поймали, свезли на рынок, потом она попала на кухню, и кухарка распорола ей брюхо большим ножом. Кухарка взяла оловянного солдатика двумя пальцами за талию и понесла в комнату, куда сбежались посмотреть на замечательного путешественника все домашние. Но оловянный солдатик не загордился. Его поставили на стол, и—чего, чего ни бывает на свете!—он увидал себя в той же самой комнате, увидал тех же детей, те же игрушки и чудесный дворец с красавицей-танцовщицей! Она по-прежнему стояла на одной ножке, высоко подняв другую. Вот так стойкость! Оловянный солдатик был тронут и чуть не заплакал оловом, но это было бы неприлично и он удержался. Он смотрел на нее, она на него, но они не перемолвились ни словом. Вдруг один из мальчиков схватил оловянного солдатика и ни с того, ни с сего швырнул его прямо в печку. Наверное это все бука подстроил! Оловянный солдатик стоял в полном освещении. Ему было ужасно жарко, от огня или от любви—он и сам не знал. Краски с него совсем слезли, он весь полинял; кто знает отчего—от дороги или от горя? Он смотрел на танцовщицу, она на него, и он чувствовал, что тает, но все еще держался стойко, с ружьем на плече. Вдруг дверь в комнате распахнулась, ветер подхватил танцовщицу, и она, как сильфида, порхнула прямо в печку к оловянному солдатику, вспыхнула разом, и—конец! А оловянный солдатик растаял и сплавился в комочек. На другой день горничная выбирала из печки золу и нашла его в виде маленького оловянного сердечка; от танцовщицы же осталась одна розетка, да и та вся обгорела и почернела, как уголь.