Штопальная игла

Жила-была штопальная игла; она задавала такого тону, точно была настоящею швейною иголкой. — Смотрите, смотрите, что вы держите!—сказала она пальцам, которые вынимали ее.—Не уроните меня! Если я упаду на пол, я, пожалуй, затеряюсь: я слишком тонка! — Будто уж!—ответили пальцы и крепко обхватили ее за талию. — Вот видите, я иду с целой свитой!—сказала штопальная игла и потянула за собой длинную нитку, только без узелка. Пальцы ткнули иглу прямо в кухаркину туфлю,—кожа лопнула, и надо было зашить дыру. — Фу, какая черная работа!—сказала штопальная игла.—Я не выдержу! Я сломаюсь! И вправду сломалась. — Что, не говорила я?—сказала она.—Я слишком тонка! „Теперь она никуда не годится“,—подумали пальцы, но им все-таки пришлось крепко держать ее: кухарка накапала на сломанный конец иглы сургучу и потом заколола ею свой шейный платок. — Вот теперь я—брошка!—сказала штопальная игла.—Я, ведь, знала, что войду в честь: в ком есть толк, из того и выйдет толк. И она засмеялась про себя,—никто, ведь, не видал, чтобы штопальные иглы смеялись громко—и самодовольно поглядывала по сторонам, точно ехала в карете. — Позвольте спросить, вы из золота?—обратилась она к соседке-булавке.—Вы очень милы, и у вас собственная головка… Только маловата она! Постарайтесь отрастить ее,—не всякому, ведь, достается сургучная головка! При этом штопальная игла так гордо выпрямилась, что вылетела из платка прямо в трубу водостока, куда кухарка в это время выливала помои. — Отправляюсь в плаванье!—сказала штопальная игла.—Только бы мне не затеряться! Но она затерялась. — Я слишком тонка, я не создана для этого мира!— сказала она, сидя в уличной канавке.—Но у меня совесть чиста, а, ведь, это что-нибудь да значит. И штопальная игла держалась в струнку, не теряя хорошего расположения духа. Над ней проплывала всякая всячина: щепки, соломинки, клочки газетной бумаги… — Ишь, как плывут!—говорила штопальная игла.—Они и понятия не имеют о том, что скрывается тут, под ними. Я скрываюсь, я тут сижу. Вон плывет щепка: у нее только и мыслей, что о щепке, ну, щепкой она век и останется! Вон соломинка несется… Вертится-то, вертится-то как! Не задирай так носа! Смотри, как бы не наткнуться на камень! А вон газетный обрывок плывет. Давно уж забыть успели, что и напечатано-то на нем, а он, гляди, как расплылся!.. А я сижу себе тихо, смирно. Я знаю себе цену, и этого у меня не отнимут! Раз возле нее что-то заблестело, и штопальная игла вообразила, что это бриллиант. Это был бутылочный осколок, но он блестел, и штопальная игла заговорила с ним. Она назвала себя брошкой и спросила его: — Вы, должно быть, бриллиант? — Да, нечто в этом роде. И оба думали друг про друга, и про самих себя, что они необыкновенно драгоценны, и говорили между собой о невежественности и надменности света. — Да, я жила в коробке у одной девицы!—рассказывала штопальная игла.—Девица эта была кухаркой. У нее на каждой руке было по пяти пальцев, и вы представить себе не можете, до чего доходило их чванство! А, ведь, и все-то их дело было—вынимать меня и обратно прятать в коробку! — Что ж, они блестели?—спросил бутылочный осколок. — Блестели?—отвечала штопальная игла.—Нет, блеску-то в них не было, зато высокомерия!.. Их было пять братьев, все—урожденные „пальцы“; они шли всегда в ряд, хотя были различной величины. Крайний—„Толстопузый“, впрочем, выдавался из ряда; у него был всего один сгиб в спине, так что он мог кланяться только раз; зато он говорил, что если его отрубят у человека, то весь человек не годится больше для военной службы. Второй—„Тычок-Лакомка“, тыкал свой нос всюду: и в сладкое, и в кислое, тыкал и в небо, и в землю; он же нажимал перо при письме. Следующий—„Долговязый“ смотрел на всех свысока, „Златоперст“ носил вокруг пояса золотое кольцо и, наконец, самый маленький—„Петрушка-Бездельник“ ничего не делал и этим чванился. Да, чванство, чванство… и вот—я вылетела в трубу! — А теперь сидим и блестим!—сказал бутылочный осколок. В это время воды в канаве прибыло, так что она хлынула через край и унесла с собой осколок. — Он пошел в ход!—вздохнула штопальная игла.—А я осталась сидеть! Я слишком тонка, слишком деликатна, но я горжусь этим, и это благородная гордость! И она сидела, вытянувшись в струнку и много, много думала. — Я просто готова думать, что родилась от солнечного луча,—так я тонка! Право, кажется, солнце ищет меня под водой! Ах, я так тонка, что даже отец мой не может меня найти! Не лопни тогда мой старый глазок[1], я бы, кажется, заплакала от жалости! Впрочем, нет, я бы этого не сделала: это не принято! Раз пришли уличные мальчишки и стали копаться в канавке, выискивая старые гвозди, монетки и пр. Пачкотня была страшная, но это-то и доставляло им удовольствие! — Ай!—закричал вдруг один из них; он укололся о штопальную иглу.—Ишь, штука какая! — Я не штука, а барышня!—заявила штопальная игла, но ее никто не расслышал. Сургуч сошел с нее, и она вся почернела, но в черном платье кажешься еще тоньше, и игла воображала, что стала еще тоньше прежнего. — Вон плывет яичная скорлупа!—закричали мальчишки, взяли штопальную иглу и воткнули ее в скорлупу. — Белое идет к черному!—сказала штопальная игла.—Теперь, по крайней мере, можно разглядеть меня! Только бы мне не схватить морской болезни, тогда я не выдержу: я такая хрупкая! Но она не схватила морской болезни—выдержала. — Против морской болезни хорошо иметь стальной желудок и притом всегда помнить, что ты—нечто повыше простого смертного! Теперь я совсем оправилась. Чем тоньше, деликатнее создан, тем больше можешь перенести! — Крак!—сказала яичная скорлупа: ее переехала ломовая телега. — Ух, как давит!—завопила штопальная игла.—Теперь уж я схвачу морскую болезнь! Не выдержу! Не выдержу! Но она выдержала, хотя ее и переехала ломовая телега; она лежала на мостовой в растяжку, и—пусть себе лежит! [1] Игольное ушко по-датски „Naaleöje“, т. е. игольный глаз. Примеч. перев.