Ромашка

Вот послушайте-ка! За городом, у самой дороги, стояла дача. Вы верно видели ее? Перед ней еще небольшой садик, обнесенный крашеною деревянною решеткой. Неподалеку от дачи, у самой канавки, росла в мягкой зеленой траве ромашка. Солнечные лучи грели и ласкали ее наравне с роскошными цветами, которые цвели в саду перед дачей, и наша ромашка росла не по дням, а по часам. В одно прекрасное утро она распустилась совсем,—желтое, круглое, как солнышко, сердечко ее было окружено сиянием ослепительно белых, мелких лучей-лепестков. Ромашку ничуть не заботило, что она такой бедненький, простенький цветочек, которого никто не видит и не замечает в густой траве; нет, она была довольна всем, жадно тянулась к солнышку, любовалась им и слушала, как поет где-то высоко-высоко в небе жаворонок. Ромашка была так весела и счастлива, точно сегодня было воскресенье, а на самом-то деле был простой понедельник; все дети смирно сидели на школьных скамейках и учились у своих наставников; наша ромашка тоже смирно сидела на своем стебельке и училась у ясного солнышка и у всей окружающей природы, училась познавать благость Божию. Ромашка слушала пение жаворонка, и ей казалось, что его громкие, звучные песни высказывают как раз то, что таится у нее на сердце; поэтому ромашка смотрела на счастливую порхающую певунью-птичку с каким-то особым почтением, но ничуть не завидовала ей и не печалилась, что сама не может ни летать, ни петь.—„Я, ведь, вижу и слышу все!“—думала она.—„Солнышко меня ласкает, ветерок целует! Как я счастлива!“ В садике цвело множество пышных, гордых цветов; самыми гордыми между ними были цветы без всякого аромата. Пионы так и раздували щеки,—им все хотелось стать побольше роз; да разве в величине дело? Пестрее, наряднее тюльпанов никого не было, они отлично знали это и старались держаться возможно прямее, чтобы больше бросаться в глаза. Никто из гордых цветов не замечал маленькой ромашки, росшей где-то у канавки. Зато ромашка часто заглядывалась на них и думала: „Какие они нарядные, красивые! К ним непременно прилетит в гости прелестная певунья-птичка! Слава Богу, что я стою так близко,—увижу все, налюбуюсь вдоволь!“ Вдруг раздалось „квир-квир-вит!“ и жаворонок спустился… не в сад к пионам и тюльпанам, а прямехонько в травку к скромной ромашке! Ромашка совсем растерялась от радости и просто не знала, что ей думать, как быть! Птичка прыгала вокруг ромашки и распевала: „Ах, какая славная, мягкая травка! Какой миленький цветочек, в серебряном платьице, с золотым сердечком!“ Желтое сердечко ромашки и в самом деле сияло, как золотое, а ослепительно белые лепесточки отливали серебром. Ромашка была так счастлива, так рада, что и сказать нельзя. Птичка поцеловала ее, спела ей песенку и опять взвилась к синему небу. Прошла добрая четверть часа, пока ромашка опомнилась от такого счастья. Радостно-застенчиво глянула она на пышные цветы,—они, ведь, видели, какое счастье выпало ей на долю, кому же и оценить его, как не им! Но тюльпаны вытянулись, надулись и покраснели с досады, а пионы прямо готовы были лопнуть! Хорошо, что они не умели говорить,—досталось бы от них ромашке! Бедняжка сразу поняла, что они не в духе и от души пожалела об этом. В это время в садике показалась девушка с острым, блестящим ножом в руках. Она подошла прямо к тюльпанам и пионам и принялась срезать их один за другим. Ромашка так и ахнула. „Какой ужас! Теперь им конец!“ Срезав цветы, девушка ушла, а ромашка порадовалась, что росла в густой траве, где ее никто не видел и не замечал. Солнышко село, она свернула лепесточки и заснула, но и во сне все видела милую птичку и красное солнышко. Утром цветочек опять расправил лепестки и протянул их, как дитя ручонки, к светлому солнышку. В ту же минуту послышался голос жаворонка; птичка пела, но как грустно! Бедняжка попалась в западню и сидела теперь в клетке, висевшей у раскрытого окна. Жаворонок пел о свободе, о воздушном просторе неба, о свежей зелени полей, о том, как хорошо и привольно было летать на свободе! Тяжело, тяжело было у бедной птички на сердце,—она была в плену! Ромашке всей душой хотелось помочь пленнице, но чем? И ромашка забыла и думать о том, как хорошо было вокруг, как славно грело солнышко, как блестели ее серебряные лепесточки; ее мучила мысль, что она ничем не могла помочь бедной птичке. Вдруг из садика вышли два мальчугана; у одного из них в руках был такой же большой и острый нож, как тот, которым девушка срезала тюльпаны. Мальчики подошли прямо к ромашке, которая никак не могла понять, что им было тут нужно. — Вот здесь можно вырезать славный кусочек дерна для нашего жаворонка!—сказал один из мальчиков и, глубоко запустив нож, начал вырезать четырехугольный кусок дерна; ромашка очутилась как раз в середине его. — Сорвем цветочек!—сказал другой мальчик, и ромашка затрепетала от страха: если ее сорвут, она умрет, а ей так хотелось жить! Теперь она могла, ведь, попасть к бедному пленнику! — Нет, пусть лучше останется!—сказал первый из мальчиков.—Так красивее! И ромашка попала в клетку к жаворонку. Бедняжка громко жаловался на свою неволю, метался и бился о железные прутья клетки. А бедная ромашка не могла утешить его ни словечком. А уж как ей хотелось! Так прошло все утро. — Тут нет воды!—жаловался жаворонок.—Они забыли дать мне напиться, ушли и не оставили мне ни глоточка воды! У меня совсем пересохло в горлышке! Я весь горю и меня знобит! Ах, как мне тяжело дышать! Мне приходится умереть, расстаться с красным солнышком, с свежей зеленью, со всем Божиим миром! Чтобы хоть сколько-нибудь освежиться, жаворонок глубоко вонзил свой клюв в свежий, прохладный дерн, увидал ромашку, кивнул ей головой и сказал: — И ты завянешь здесь, бедный цветик! Тебя, да этот клочок зеленого дерна—вот что они дали мне взамен всего Божьего мира! Каждая травинка должна быть для меня зеленым деревцом, каждый твой лепесточек—благоухающим цветком. Увы! ты только напоминаешь мне, чего я лишился! „Ах чем бы мне утешить его!“—думала ромашка, но не могла шевельнуть ни листочком и только все сильнее и сильнее благоухала. Жаворонок заметил это и не тронул цветка, хотя повыщипал от жажды всю травку. Вот и вечер пришел, а никто так и не принес бедной птичке воды. Тогда она распустила свои коротенькие крылышки, судорожно затрепетала ими и еще несколько раз жалобно пропищала: — Пить! пить! Потом головка ее склонилась на бок и сердечко разорвалось от тоски и муки. Ромашка также не могла больше свернуть своих лепесточков и заснуть, как бывало; она была совсем больна и стояла, грустно повесив головку. Только на другое утро пришли мальчики и, увидав мертвого жаворонка, горько-горько заплакали, потом вырыли ему чудесную могилку и всю изукрасили ее цветами, а самого жаворонка положили в красивую красненькую коробочку,—его хотели похоронить по-царски! Бедная птичка! Пока она жила и пела, они забывали о ней, оставили ее умирать в клетке от жажды, а теперь устраивали ей пышные похороны и проливали над ее могилкой горькие слезы! Дерн с ромашкой был выброшен на пыльную дорогу; никто и не подумал о цветочке, который все-таки больше всех любил бедную птичку и всем сердцем желал ее утешить.