Прыгуны

Блоха, кузнечик и гусек-скакунок[1] хотели раз посмотреть, кто из них выше прыгает, и пригласили прийти полюбоваться на такое диво весь свет и—кто там еще захочет. Да, вот так прыгуны выступили перед собранием! Настоящие прыгуны-молодцы! — Я выдам свою дочку за того, кто прыгнет выше всех!—сказал король.—Обидно было бы таким молодцам прыгать задаром! Сначала вышла блоха; она держала себя в высшей степени мило и раскланялась на все стороны: в жилах ее текла девичья кровь, и вообще она привыкла иметь дело с людьми, а это, ведь, что-нибудь да значит! Потом вышел кузнечик; он был, конечно, потяжеловеснее, но тоже очень приличен на вид и одет в зеленый мундир,—он и родился в мундире. Кузнечик говорил, что происходит из очень древнего рода, из Египта, и поэтому в большой чести в здешних местах: его взяли прямо с поля и посадили в трехэтажный карточный домик, который был сделан из одних фигур, обращенных лицевою стороной внутрь; окна же и двери в нем были прорезаны в туловище червонной дамы. — Я пою,—прибавил кузнечик:—да так, что шестнадцать здешних сверчков, которые трещат с самого рожденья и все-таки не удостоились карточного домика, послушав меня, с досады похудели больше прежнего! И блоха и кузнечик полагали, таким образом, что достаточно зарекомендовали себя в качестве приличной партии для принцессы. Гусек-скакунок не сказал ничего, но о нем говорили, что он зато много думает. А придворный пес, как только обнюхал его, так и сказал, что гусек-скакунок из очень хорошего семейства. Старый же придворный советник, который получил три ордена за умение молчать, уверял, что гусек-скакунок отличается пророческим даром: по его спине можно узнать, мягкая или суровая будет зима, а этого нельзя узнать даже по спине самого составителя календарей! — Я пока ничего не скажу!—сказал старый король.—Но у меня свои соображения! Теперь оставалось только прыгать. Блоха прыгнула, да так высоко, что никто и не видал—как, и потому стали говорить, что она вовсе не прыгала; но это было нечестно. Кузнечик прыгнул вдвое ниже и угодил королю прямо в лицо, и тот сказал, что это очень гадко. Гусек-скакунок долго стоял и думал; в конце концов подумали, что он вовсе не умеет прыгать. — Только бы ему не сделалось дурно!—сказал придворный пес и принялся опять обнюхивать его. Прыг! и гусек-скакунок маленьким косым прыжком очутился прямо на коленях у принцессы, которая сидела на низенькой золотой скамеечке. Тогда король сказал: — Выше всего допрыгнуть до моей дочери,—в этом, ведь, вся суть; но чтобы додуматься до этого, нужно быть головой, и гусек-скакунок доказал, что он—голова. И голова с мозгами! И гуську-скакунку досталась принцесса. — Я все-таки выше всех прыгнула!—сказала блоха.—Но все равно, пусть остается при своем дурацком гуське с палочкой и смолой! Я прыгнула выше всех, но на этом свете надо иметь крупное тело, чтобы тебя заметили! И блоха поступила волонтером в чужеземное войско и, говорят, нашла там смерть. Кузнечик расположился в канавке и принялся петь о том, как идут дела на белом свете. И он тоже говорил: — Да, прежде всего тело! Одно тело! И он затянул песенку о своей печальной доле. Из его-то песни мы и взяли эту историю. Впрочем, она, пожалуй, и выдумана, хоть и напечатана. [1] Игрушка из грудной кости гуся. Примеч. перев.