Пастушка и трубочист

Видали ли вы когда-нибудь старинный-старинный шкаф, почерневший от времени и весь изукрашенный резьбою в виде разных завитушек, цветов и листьев? Такой вот точно шкаф—наследство после прабабушки—и стоял в комнате. Он был весь покрыт резьбой—розами, тюльпанами и самыми причудливыми завитушками. Между ними высовывались маленькие оленьи головы с ветвистыми рогами, а по самой середине был вырезан целый человечек. На него невозможно было глядеть без смеха, да и сам он преуморительно скалил зубы,—такую гримасу уж никак не назовешь улыбкою! У него были козлиные ноги, маленькие рожки на лбу и длинная борода. Дети звали его „обер-унтер-генерал-комиссар-сержант Козлоног“! Трудно и выговорить такое имя, и немногие-то удостаиваются подобного титула, зато и вырезать такую фигуру стоило немалого труда. Ну, да все-таки вырезали! Он вечно глядел на подзеркальный столик, где стояла прелестная фарфоровая пастушка. Башмачки на ней были вызолоченные, платьице слегка приподнято и подколото алой розой, на головке красовалась золотая шляпа, а в руках пастуший посох. Ну, просто прелесть! Рядом с нею стоял трубочистик, черный как уголь, но, впрочем, тоже из фарфора и сам по себе такой же чистенький и миленький, как всякая фарфоровая статуэтка; он, ведь, только представлял трубочиста, и мастер точно так же мог бы сделать из него принца,—все равно! Он премило держал в руках свою лестницу; личико у него было белое, а щеки розовые, как у барышни, и это было немножко неправильно, следовало бы ему быть почернее. Он стоял рядом с пастушкой; так их поставили, так они и стояли; стояли, стояли, да и обручились: они были отличною парочкой, оба молоды, оба из одинакового фарфора, и оба одинаково хрупки. Тут же стояла и еще одна кукла, в три раза больше их. Это был старый китаец с кивающею головой. Он был тоже фарфоровый и называл себя дедушкой маленькой пастушки, но доказать этого, кажется, не мог. Он утверждал, что имеет над ней власть и потому кивал головою обер-унтер-генерал-комиссар-сержанту Козлоногу, который сватался за пастушку. — Вот так муж у тебя будет!—сказал старый китаец пастушке.—Я думаю даже, что он из красного дерева! Он сделает тебя обер-унтер-генерал-комиссар-сержантшей! И у него целый шкаф серебра, не говоря уже о том, что лежит в потаенных ящичках! — Я не хочу в темный шкаф!—сказала пастушка.—Говорят, у него там одиннадцать фарфоровых жен! — Так ты будешь двенадцатой!—отвечал китаец.—Ночью, как только в старом шкафу треснет, мы сыграем вашу свадьбу! Да, да, не будь я китайцем! Тут он кивнул головой и заснул. Пастушка плакала и смотрела на своего милого. — Право, я попрошу тебя,—сказала она:—бежать со мной, куда глаза глядят. Тут нам нельзя оставаться! — Твои желания—мои!—ответил трубочистик. Пойдем же скорее! Я думаю, что смогу прокормить тебя своим ремеслом! — Только бы нам удалось спуститься со столика!—сказала она.—Я не успокоюсь, пока мы не будем далеко-далеко отсюда! — Трубочистик успокаивал ее и указывал, куда лучше ступать ножкой, на какой выступ или золоченую завитушку резных ножек стола. Лестница его тоже сослужила им немалую службу; таким образом, они благополучно спустились на пол. Но, взглянув на старый шкаф, они увидели там страшный переполох. Резные олени далеко-далеко вытянули вперед головы с рогами и мотали ими, а обер-унтер-генерал-комиссар-сержант Козлоног высоко подпрыгнул и закричал старому китайцу: — Бегут! Бегут! Беглецы испугались немножко и поскорее шмыгнули в ящик передоконного возвышения[1]. Тут лежали три-четыре неполные колоды карт и кукольный театр; он был кое-как уставлен и на сцене шло представление. Все дамы: и бубновые, и червонные, и трефовые, и пиковые сидели в первом ряду и обмахивались своими тюльпанами. Позади их стояли валеты и старались показать, что они о двух головах—как и все карты. В пьесе изображались страдания влюбленной парочки, которую разлучали. Пастушка заплакала: это была, ведь, точь-в-точь их собственная история. — Нет, я не вынесу!—сказала она трубочисту.—Уйдем отсюда! Но очутившись опять на полу, они увидали, что старый китаец проснулся и весь качался из стороны в сторону,—внутри его катался свинцовый шарик. — Ай, старый китаец идет к нам!—закричала пастушка и в отчаянии упала на свои тонкие фарфоровые коленки. — Стой, мне пришла в голову мысль!—сказал трубочист.—Видишь вон там, в углу, большую вазу с сушеными душистыми травами и цветами? Влезем в нее! Там мы будем лежать на розах и лаванде, а если китаец подойдет к нам, засыплем ему глаза солью. — Нет, это не годится!—сказала она.—Я знаю, что старый китаец и ваза были когда-то помолвлены, а в таких случаях всегда, ведь, сохраняются добрые отношения! Нет, нам остается только пуститься по белу свету, куда глаза глядят! — А хватит ли у тебя мужества идти за мною всюду?—спросил трубочист.—Подумала ли ты, как велик свет? Подумала ли о том, что нам уже нельзя будет вернуться назад? — Да, да!—отвечала она. Трубочист пристально посмотрел на нее и сказал: — Моя дорога идет через дымовую трубу! Хватит ли у тебя мужества вскарабкаться со мной в печку и пробраться по коленчатым переходам трубы? Там-то уж я знаю, что мне делать! Мы заберемся так высоко, что нас не достанут! В самом же верху есть дыра, через нее можно выбраться на белый свет! И он повел ее к печке. — Как тут черно!—сказала она, но все-таки полезла за ним в печку и в трубу, где было темно, как ночью. — Ну, вот мы и в трубе!—сказал он.—Смотри, смотри! Прямо над нами сияет чудесная звездочка! На небе и в самом деле сияла звезда, точно указывая им дорогу. А они все лезли и лезли, выше да выше! Дорога была ужасная! Но трубочист поддерживал пастушку и указывал, куда ей удобнее и лучше ставить фарфоровые ножки. Наконец, они достигли края трубы и уселись на нее,—они очень устали, и было от чего! Небо, усеянное звездами, было над ними, а все домовые крыши под ними. С этой высоты глазам их открывалось огромное пространство. Бедная пастушка никак не думала, чтобы свет был так велик. Она склонилась головкою к плечу трубочистика и заплакала; слезы катились ей на грудь и разом смыли всю позолоту с ее пояса. — Нет, это уж слишком!—сказала она.—Я не вынесу! Свет слишком велик! Ах, если бы я опять стояла на подзеркальном столике! Я не успокоюсь, пока не вернусь туда! Я пошла за тобой, куда глаза глядят, теперь проводи же меня обратно, если любишь меня! Трубочист стал ее уговаривать, напоминал ей о старом китайце и об обер-унтер-генерал-комиссар-сержанте Козлоноге, но она только рыдала и крепко целовала своего милого. Что ему оставалось делать? Пришлось уступить, хотя и не следовало. И вот, они с большим трудом спустились по трубе обратно вниз; нелегко это было! Очутившись опять в темной печке, они сначала постояли несколько минут за дверцами, желая услышать, что творится в комнате. Там было тихо, и они выглянули—ах! На полу валялся старый китаец: он свалился со стола, собираясь пуститься за ними вдогонку, и разбился на три части; спина так вся и отлетела прочь, а голова закатилась в угол. Обер-унтер-генерал-комиссар-сержант Козлоног стоял, как всегда, на своем месте и раздумывал. — Ах, какой ужас!—воскликнула пастушка.—Старый дедушка разбился в куски, и мы всему виною! Ах, я не переживу этого! И она заломила свои крошечные ручки. — Его можно починить!—сказал трубочист.—Его отлично можно починить! Только не горячись! Ему приклеят спину, а в затылок забьют хорошую заклепку—он будет совсем как новый и успеет еще наделать нам много неприятностей. — Ты думаешь?—спросила она. И они опять вскарабкались на столик, где стояли прежде. — Вот куда мы ушли!—сказал трубочист.—Стоило беспокоиться! — Только бы дедушку починили!—сказала пастушка.—Или это очень дорого обойдется? И дедушку починили: приклеили ему спину и забили хорошую заклепку в шею; он стал как новый, только кивать головой больше не мог. — Вы что-то загордились с тех пор, как разбились!—сказал ему обер-унтер-генерал-комиссар-сержант Козлоног.—А мне кажется, тут нечем особенно гордиться! Что же, отдадут ее за меня или нет? Трубочист и пастушка с мольбой взглянули на старого китайца,—они так боялись, что он кивнет, но он не мог, хоть и не хотел в этом признаться: не очень-то приятно рассказывать всем и каждому, что у тебя в затылке заклепка! Так фарфоровая парочка и осталась стоять рядышком. Пастушка и трубочист благословляли дедушкину заклепку и любили друг друга, пока не разбились. [1] В Дании окна обыкновенно помещаются довольно высоко от пола, поэтому перед одним из них устраивается иногда, для любителей смотреть на уличное движение, невысокий деревянный помост, на который и ставится стул. Примеч. перев.