Оле-Закрой Глазки

Никто в свете не знает столько сказок, сколько знает их Оле-Закрой Глазки. Вот мастер-то рассказывать! Вечером, когда дети преспокойно сидят за столом или на своих скамеечках, является Оле-Закрой Глазки. Он обут в одни чулки и тихо-тихо подымается по лестнице; потом осторожно приотворит дверь, неслышно шагнет в комнату и слегка прыснет детям в глаза сладким молоком. В руках у него маленькая спринцовка, и молоко брызжет из нее тоненькой-тоненькой струйкой. Тогда веки у детей начинают слипаться, и они уж не могут разглядеть Оле, а он подкрадывается к ним сзади и начинает легонько дуть им в затылки. Подует, и головки у них сейчас отяжелеют. Боли при этом никакой,—у Оле-Закрой Глазки нет, ведь, злого умысла; он хочет только, чтобы дети угомонились, а для этого их непременно надо уложить в постель! Ну, вот, он и уложит их, а потом уж начинает рассказывать сказки. Когда дети заснут, Оле-Закрой Глазки присаживается к ним на постель; одет он чудесно; на нем шелковый кафтан, только нельзя сказать, какого цвета: он отливает то голубым, то зеленым, то красным, смотря по тому, в какую сторону повернется Оле. Под мышками у него по зонтику: один с картинками, который он раскрывает над хорошими детьми, и тогда им всю ночь снятся чудеснейшие сказки, а другой совсем простой, гладкий, который он развертывает над нехорошими детьми; эти спят всю ночь, как чурбаны, и поутру оказывается, что они ровно ничего не видали во сне! Послушаем же о том, как Оле-Закрой Глазки навещал каждый вечер одного маленького мальчика Яльмара и рассказывал ему сказки! Это будет целых семь сказок,—в неделе, ведь, семь дней. ПОНЕДЕЛЬНИК. — Ну, вот,—сказал Оле-Закрой Глазки, уложив Яльмара в постель:—теперь разуберем комнату! И в один миг все комнатные цветы и растения выросли в большие деревья, которые протянули свои длинные ветви вдоль стен к самому потолку; вся комната превратилась в чудеснейшую беседку. Ветки деревьев были усеяны цветами; каждый цветок по красоте и запаху был лучше розы, а вкусом слаще варенья; плоды же блестели, как золотые. Еще на деревьях были пышки, которые чуть не лопались от изюмной начинки. Просто чудо что такое! Вдруг поднялись ужасные стоны в ящике стола, где лежали учебные принадлежности Яльмара. — Что там такое!—сказал Оле-Закрой Глазки, пошел и выдвинул ящик. Оказалось, что это рвала и метала аспидная доска: в решение написанной на ней задачи вкралась ошибка, и все вычисления готовы были распасться; грифель скакал и прыгал на своей веревочке, точно собачка; он очень желал помочь делу, да не мог. Громко стонала и тетрадь Яльмара; просто ужас брал, слушая ее! На каждой странице, в начале каждой строки, стояли чудесные большие и рядом с ними маленькие буквы,—это была пропись; возле же шли другие, воображавшие, что держатся так же твердо. Их писал сам Яльмар, и они, казалось, спотыкались об линейки, на которых должны были бы стоять. — Вот как надо держаться!—говорила пропись.—Вот так, с легким наклоном направо! — Ах, мы бы и рады,—отвечали буквы Яльмара:—да не можем! Мы такие плохонькие! — Так я угощу вас детским порошком!—сказал Оле-Закрой Глазки. — Ай, нет, нет!—закричали они и выпрямились так, что любо! — Ну, теперь нам не до сказок!—сказал Оле-Закрой Глазки.—Будем-ка упражняться! Раз-два! раз-два! И он довел буквы Яльмара до того, что они стояли ровно и бодро, как любая пропись. Но когда Оле-Закрой Глазки ушел, и Яльмар утром проснулся, они смотрели такими же жалкими, как прежде. ВТОРНИК. Как только Яльмар улегся, Оле-Закрой Глазки дотронулся своею волшебною спринцовкой до комнатной мебели, и все вещи сейчас же начали болтать между собою; все, кроме плевальницы; эта молчала и сердилась про себя на их суетность: говорить только о себе, да о себе и даже не подумать о той, что так скромно стоит в углу и позволяет в себя плевать! Над комодом висела большая картина в золоченой раме; на ней была изображена красивая местность: высокие, старые деревья, трава, цветы и большая река, убегавшая мимо чудных дворцов, за лес, в далекое море. Оле-Закрой Глазки дотронулся волшебною спринцовкой до картины, и нарисованные на ней птицы запели, ветви деревьев зашевелились, а облака понеслись по небу; видно было даже, как скользила по картине их тень. Затем Оле приподнял Яльмара к раме, и мальчик стал ногами прямо в высокую траву. Солнышко светило на него сквозь ветви деревьев, он побежал к воде и уселся в лодочку, которая колыхалась у берега. Лодочка была выкрашена красною и белою краской, паруса блестели, как серебряные, и шесть лебедей, в золотых коронах, с сияющими голубыми звездами на головах, повлекли лодочку вдоль зеленых лесов, где деревья рассказывали о разбойниках и ведьмах, а цветы—о прелестных маленьких эльфах и о том, что рассказывали им бабочки. Чудеснейшие рыбы с серебристою и золотистою чешуей плыли за лодкой, ныряли и плескали в воде хвостами; красные, голубые, большие и маленькие птицы летели за Яльмаром двумя длинными вереницами; комары танцевали, а майские жуки гудели; всем хотелось провожать Яльмара, и у каждого была для него наготове сказка. Да, вот так было плаванье! Леса то густели и темнели, то становились похожими на чудеснейшие сады, освещенные солнцем и усеянные цветами. По берегам реки лежали большие хрустальные и мраморные дворцы; на балконах их стояли принцессы, и все это были знакомые Яльмару девочки, с которыми он часто играл. Все они протягивали ему руки, и каждая держала в правой руке славного обсахаренного пряничного поросенка. Яльмар, проплывая мимо, схватывался за один конец пряника, принцесса крепко держалась за другой, и пряник разламывался пополам; каждый получал свою долю, но Яльмар побольше, принцесса поменьше. У всех дворцов стояли на часах маленькие принцы; они отдавали Яльмару честь золотыми саблями и осыпали его дождем изюма и оловянных солдатиков,—вот что значит настоящие-то принцы! Яльмар плыл через леса, через какие-то огромные залы и города… Проплыл он и через тот город, где жила его старая няня, которая нянчила его, когда он был еще малюткой и очень любила его. И вот он увидал ее; она кланялась, посылала ему рукою воздушные поцелуи и пела хорошенькую песенку, которую сама сложила и прислала Яльмару: Мой Яльмар, тебя вспоминаю Почти каждый день, каждый час! Сказать не могу, как желаю Тебя увидать вновь, хоть раз! Тебя, ведь, я в люльке качала, Учила ходить, говорить, И в щечки, и в лоб целовала, Так—как мне тебя не любить! Люблю тебя, ангел ты мой дорогой! Да будет вовеки Господь Бог с тобой! И птички подпевали ей, цветы приплясывали, а старые ивы кивали головами, как будто Оле-Закрой Глазки и им рассказывал сказку. СРЕДА. Ну и дождь лил! Яльмар слышал этот страшный шум даже во сне; когда же Оле-Закрой Глазки открыл окно, оказалось, что вода стояла вровень с окном. Целое озеро! Зато к самому дому причалил великолепнейший корабль. — Хочешь прокатиться, Яльмар?—спросил Оле.—Побываешь ночью в чужих землях, а к утру—опять дома! И вот Яльмар, разодетый по-праздничному, очутился на корабле. Погода сейчас же прояснилась, и они поплыли по улицам, мимо церкви,—кругом было одно сплошное огромное озеро. Наконец, они уплыли так далеко, что земля совсем скрылась у них с глаз. По поднебесью неслась стая аистов; они тоже собрались в чужие теплые края и летели длинною вереницей, один за другим. Они были в пути уже много, много дней, и один из них так устал, что крылья почти отказывались ему служить. Он летел позади всех, потом отстал и начал опускаться на своих распущенных крыльях все ниже и ниже, вот взмахнул ими еще раза два, но все напрасно! Скоро он задел за мачту корабля, скользнул по снастям и—бух!—стал прямо на палубу. Юнга подхватил его и посадил в птичник к курам, уткам и индейкам. Бедняга аист стоял и уныло озирался кругом. — Ишь, какой!—сказали куры. А индейский петух надулся, как только мог, и спросил у аиста, кто он таков; утки же пятились, подталкивали друг друга и крякали. И аист рассказал им о жаркой Африке, о пирамидах и о страусах, которые носятся по пустыне с быстротой диких лошадей, но утки ничего этого не поняли и опять стали подталкивать одна другую: — Ну, не глуп ли он? — Конечно, глуп!—сказал индейский петух и сердито забормотал. Аист замолчал и стал думать о своей Африке про себя. — Какие у вас чудесные, тонкие ноги!—сказал индейский петух.—Почем аршин? — Кряк! кряк! кряк!—закрякали смешливые утки, но аист как будто и не слыхал. — Могли бы и вы посмеяться с нами!—сказал аисту индейский петух.—Очень забавно было сказано! Да куда, это, верно, слишком низменно для него! Вообще нельзя сказать, чтобы он отличался понятливостью! Что ж, будем забавлять самих себя! И курицы кудахтали, утки крякали, и это их ужасно забавляло. Но Яльмар подошел к птичнику, открыл дверцу, поманил аиста, и тот выпрыгнул к нему на палубу,—теперь он успел отдохнуть. И вот, аист как будто поклонился Яльмару в знак благодарности, взмахнул широкими крыльями и полетел в теплые края. А курицы закудахтали, утки закрякали, индейский же петух так надулся, что гребешок у него весь налился кровью. — Завтра из вас сварят суп!—сказал Яльмар и проснулся опять в своей маленькой кроватке. Славное путешествие сделали они ночью с Оле-Закрой Глазки! ЧЕТВЕРГ. — Знаешь что?—сказал Оле-Закрой Глазки.—Только не испугайся! Я сейчас покажу тебе мышку!—И правда, в руке у него была прехорошенькая мышка.—Она явилась пригласить тебя на свадьбу! Две мышки собираются сегодня ночью вступить в брак. Живут они под полом мамашиной кладовой. Чудесное помещение, говорят! — А как же я пройду сквозь маленькую дырочку в полу?—спросил Яльмар. — Уж положись на меня!—сказал Оле-Закрой Глазки.—Ты у меня сделаешься маленьким. И он дотронулся до мальчика своею волшебною спринцовкой. Яльмар вдруг стал уменьшаться, уменьшаться и, наконец, сделался величиною всего с пальчик. — Теперь можно будет одолжиться мундиром у оловянного солдатика. Я думаю, этот наряд будет вполне подходящим: мундир, ведь, так красит, ты же идешь в гости! — Ну, хорошо!—согласился Яльмар и был наряжен чудеснейшим оловянным солдатиком. — Не угодно ли вам сесть в наперсток вашей матушки!—сказала Яльмару мышка.—Я буду иметь честь отвезти вас. — Ах, неужели вы сами будете беспокоиться, барышня!—сказал Яльмар, и вот они поехали на мышиную свадьбу. Проскользнув в дырочку, прогрызенную мышами в полу, они попали сначала в длинный, узкий проход-коридор, в котором как раз только и можно было проехать в наперстке. Коридор был иллюминован гнилушками. — Ведь, чудный запах?—спросила мышка-возница.—Весь коридор смазан салом! Что может быть лучше? Наконец, добрались и до самой залы, где праздновалась свадьба. Направо, перешептываясь и пересмеиваясь между собой, стояли все мышки-дамы, а налево, покручивая лапками усы, мышки-кавалеры. По самой же середине, на выдолбленной корке сыра, возвышались сами жених с невестой и страшно целовались на глазах у всех. Что ж, они были, ведь, обручены и готовились вступить в брак. А гости все прибывали, да прибывали; мыши чуть не давили друг друга на смерть, и вот, счастливая парочка поместилась в самых дверях, так что никому больше нельзя было ни войти, ни выйти. Зала, как и коридор, вся была смазана салом; другого угощения и не было; в виде же десерта гостей обносили горошиной, на которой одна родственница новобрачных выгрызла их имена, т. е., конечно, всего-навсего две первые буквы. Диво, да и только! Все мыши объявили, что свадьба была великолепная, и что время проведено очень приятно. Яльмар поехал домой. Довелось и ему побывать в знатной компании; зато пришлось порядком съежиться и облечься в мундир оловянного солдатика. ПЯТНИЦА.