Николай и Николка

Жили—были два человека; обоих звали Николаями, но у одного было четыре лошади, а у другого только одна; так вот, чтобы различать их, и стали звать того, у которого было четыре лошади, Николаем, а того, у которого одна, Николкой. Послушаем-ка, теперь, что с ними было; целая история! Всю неделю, как есть, должен был Николка пахать на своей лошадке поле Николая. Зато Николай давал ему всех своих четырех, но только раз в неделю, по воскресеньям. Эх, ты, ну! как помахивал Николка кнутом по всему пятерику, — сегодня, ведь, все лошадки были как будто его собственными. Солнце так и сияло, колокола звонили к обедне, люди все были такие нарядные и шли с молитвенниками в руках в церковь послушать проповедь священника. Все они видели, что Николка пашет на пяти лошадях, и он был очень доволен, пощелкивал кнутом и покрикивал: — Эх, вы, мои лошадушки! — Не смей так говорить! — сказал Николай. — У тебя, ведь, всего одна лошадь! Но вот, опять кто-нибудь проходил мимо, и Николка забывал, что не смел говорить так, и опять покрикивал: — Ну, вы, мои лошадушки! — Послушай, я прошу тебя перестать! — сказал Николай. — Если ты скажешь это еще хоть раз, я возьму, да хвачу твою лошадь по лбу, вот ей и конец будет! — Право, я не буду больше! — сказал Николка, да вдруг опять кто-то прошел мимо и поздоровался с ним, а он от радости, что пашет так важно на целых пяти лошадях, опять щелкнул кнутом и закричал: — Ну, вы, мои лошадушки! — Вот я тебе понукаю твоих лошадушек! — сказал Николай, взял обух, которым вколачивают в поле колья для привязи лошадей, и так хватил Николкину лошадь по лбу, что убил ее наповал. — Ах, нет у меня теперь ни единой лошадки! — сказал Николка и принялся плакать. Потом он снял с лошади шкуру, высушил ее хорошенько, положил в мешок, взвалил мешок на спину и пошел в город продавать шкуру. Идти приходилось очень далеко, через большой темный лес, а как на грех разыгралась непогода, и Николка заблудился. Не успел он снова выбраться на дорогу, как уже совсем стемнело, а до города было еще далеко, да и домой назад не близко; до ночи ни за что было не добраться ни туда, ни сюда. На дороге как раз был большой крестьянский двор; ставни дома были уже закрыты, но сквозь них светился огонь. „Вот тут я, верно, найду себе приют на ночь“, — подумал Николка и пошел стучаться. Хозяйка отперла, узнала, что ему надо, и велела идти своей дорогой; мужа ее не было дома, а без него она не могла принимать гостей. — Ну, придется полежать на дворе! — сказал Николка, а хозяйка заперла перед ним дверь. Возле дома стоял большой стог сена, а между стогом и домом — маленький сарай с плоскою соломенною крышей. — Вон там я и полежу! — сказал Николка, увидев крышу. — Чудесная постель; аист, ведь, не слетит оттуда и не укусит меня за ногу! Это он сказал потому, что на крыше дома было гнездо, и стоял живой аист. Николка влез на крышу сарая, растянулся на соломе и принялся ворочаться с боку на бок, стараясь улечься поудобнее. Ставни не совсем плотно подходили к окнам и ему видна была вся горница. В горнице был накрыт большой стол; чего, чего только на нем не было: и вино, и жаркое, и чудеснейшая рыба; за столом сидели хозяйка и пономарь, больше никого. Она угощала его, а он уписывал рыбу за обе щеки, — он был большой охотник до нее. „Вот бы мне присоседиться!“ — подумал Николка и, вытянув шею, заглянул в самое окно. Ах, какое чудесное пирожное увидал он! Да, вот там пир шел у них! В то же время он услыхал, что кто-то подъезжает к дому верхом; это вернулся домой хозяйкин муж. Он был очень добрый человек, но за ним водилась одна слабость: он видеть не мог пономарей; стоило ему встретить пономаря — и он приходил в бешенство. Поэтому пономарь и пришел в гости к его жене в то время, когда мужа не было дома, а добрая женщина постаралась угостить его на славу. Оба они очень испугались, услышав, что муж вернулся, и жена попросила гостя поскорее влезть в большой пустой сундук, который стоял в углу. Пономарь послушался, — он, ведь, знал, что бедняга муж видеть не может пономарей, — а жена проворно убрала все угощение в печку: если бы муж увидал все это, он, конечно, спросил бы, кого она угощала. — Ах! — вздохнул Николка на крыше, глядя, как она прятала кушанья и вино. — Кто там? — спросил крестьянин и вскинул глаза на Николку. — Чего ж ты лежишь тут? Пойдем-ка лучше в горницу! Николка рассказал, как он заблудился и попросился ночевать. — Ладно! — сказал крестьянин. — Только сперва нам надо подкрепиться с дороги. Жена приняла их обоих очень ласково, накрыла стол и вынула им из печки большой горшок каши. Крестьянин проголодался и ел с большим аппетитом, а у Николки из головы не шли жаркое, рыба и пирожное, которые были спрятаны в печке. Под столом, у ног Николки, лежал мешок с лошадиною шкурой, с тою самою, которую он нес продавать. Каша была ему совсем не по вкусу, и он наступил на свой мешок ногою; сухая шкура громко заскрипела. — Т-сс! — сказал Николка мешку, а сам опять наступил на него, и шкура заскрипела еще громче. — Что там у тебя? — спросил хозяин. — А это колдун мой! — сказал Николка. — Он говорит, что не стоит есть каши, — он наколдовал нам полную печку жаркого, рыбы и пирожного! — Вот так штука! — сказал крестьянин, мигом открыл печку и увидал там чудесные кушанья; их спрятала туда его жена, а он-то думал, что это все колдун наколдовал! Жена не посмела сказать ни слова и живо поставила все на стол, а муж с гостем принялись есть. Вдруг Николка опять наступил на мешок, и шкура заскрипела. — Что он опять? — спросил крестьянин. — Да, вот, говорит, что наколдовал нам еще три бутылки винца, там же, в печке! — сказал Николка. Жене пришлось вытащить и вино; крестьянин выпил стаканчик, другой, и ему стало так весело! Да, такого колдуна, как у Николки, он не прочь был бы заполучить! — А может он тоже вызвать черта? — спросил крестьянин. — Его бы я посмотрел; теперь я в духе! — Да! — сказал Николка. — Мой колдун может сделать все, чего я захочу. Правда? — спросил он у мешка, а сам наступил на него, и шкура заскрипела. — Слышишь, он отвечает: „да“. Только черт такой безобразный, что не стоит и смотреть его! — О, я ни капельки не боюсь; а каков он на взгляд? — Да он точь-в-точь пономарь! — Фу, ты! — сказал крестьянин. — Вот безобразие! Надо вам знать, что я видеть не могу пономарей! Но все равно, я, ведь, буду знать, что это черт, и мне не будет так противно! Теперь я, кстати, набрался храбрости! Только пусть он не подходит слишком близко! — А вот, я сейчас скажу колдуну! — сказал Николка, наступил на мешок и прислушался. — Ну, что? — Он велит нам пойти и открыть вон тот сундук в углу; там притаился черт. Но надо придерживать крышку, а то он выскочит. — Так помогите мне придержать! — сказал крестьянин и пошел к сундуку, куда жена спрятала настоящего пономаря. Пономарь был ни жив, ни мертв от страха. Крестьянин приоткрыл крышку и заглянул в сундук. — Фу! — закричал он и отскочил прочь. — Видел, видел! Точь-в-точь наш пономарь! Вот безобразие! Такую неприятность надо было запить, и они пили до поздней ночи. — А колдуна этого ты мне продай! — сказал крестьянин. — Проси, сколько хочешь, хоть целый четверик денег! — Нет, не могу! — сказал Николка. — Подумай, сколько мне от него пользы! — Ах, мне страсть хочется! — сказал крестьянин и принялся упрашивать Николку. — Ну, — сказал, наконец, Николка: — пусть будет по-твоему! Ты ласково обошелся со мной, пустил меня ночевать, так бери ж себе моего колдуна за четверик денег, только полный! — Хорошо! — сказал крестьянин. — Но ты должен взять и сундук; я и часу не хочу держать его у себя в доме; почем знать, может быть, он все еще там сидит? Николка отдал крестьянину свой мешок с высушенной шкурой и получил за него полный четверик денег, да еще большую тачку, чтобы было на чем везти деньги и сундук. — Прощай! — сказал Николка и покатил тачку с деньгами и с сундуком, где все еще сидел пономарь. По ту сторону леса протекал большой глубокий ручей, такой быстрый, что едва можно было справиться с течением; через ручей был перекинут мост. Николка встал посредине моста и сказал нарочно, как можно громче, чтобы пономарь услышал: — К чему мне этот дурацкий сундук? Он такой тяжелый, точно весь набит камнями! Я совсем измучусь с ним! Брошу-ка его в ручей: приплывет он ко мне домой сам — ладно, а не приплывет — и не надо! Потом он взялся за сундук одною рукой и слегка приподнял его, точно собираясь столкнуть в воду. — Постой! — закричал из сундука пономарь. — Выпусти сначала меня! — Ай! — сказал Николка, притворяясь, что испугался. — Он все еще тут! В воду его скорее! — Нет, нет! — кричал пономарь. — Выпусти меня, я дам тебе целый четверик денег! — Вот это дело другое! — сказал Николка и открыл сундук. Пономарь мигом выскочил оттуда и столкнул пустой сундук в воду. Потом они пошли к нему домой, и Николка получил еще целый четверик денег. Теперь вся тачка была полна деньгами. — А, ведь, лошадка принесла мне недурной барыш! — сказал сам себе Николка, когда пришел домой и высыпал на пол целую кучу денег. — Вот Николай-то рассердится, когда узнает, как я разбогател от своей единственной лошади! Только пусть не ждет, чтобы я сказал ему всю правду! И он послал к Николаю мальчика попросить меру, которою мерят зерно. — Зачем это ему мера? — подумал Николай и слегка смазал дно меры дегтем, — авось, мол, к нему пристанет кое-что. Так и вышло: получив меру назад, Николай увидел, что ко дну прилипли три новеньких серебряных монетки. — Вот так штука! — сказал Николай и сейчас побежал к Николке. — Откуда у тебя столько денег? — Я продал вчера вечером шкуру своей лошади. — С барышом продал! — сказал Николай, побежал домой, взял топор и убил всех своих четырех лошадей, снял с них шкуры и отправился в город продавать. — Шкуры! Шкуры! Кому надо шкуры! — кричал он по улицам. Все сапожники и кожевники сбежались к нему и стали спрашивать, сколько он просит за шкуры. — Четверик денег за штуку! — сказал Николай. — Да ты в уме? — сказали они ему. — По-твоему, мы отваливаем деньги четвериками? — Шкуры! Шкуры! Кому надо шкуры! — кричал он опять и всем, кто спрашивал, почем у него шкуры, отвечал: — Четверик денег штука! — Он вздумал дурачить нас! — сказали все сапожники и кожевники, и вот, одни схватили свои ремни, другие свои кожаные передники и принялись хлестать ими Николая. — Шкуры! Шкуры! — передразнивали они его. — Вот мы зададим тебе шкуры! Вон из города! И Николай давай Бог ноги! Сроду еще его так не колотили! — Ну, — сказал он, добравшись до дому: — поплатится же мне за это Николка! Убью его до смерти! А у Николки умерла старая бабушка; она не очень-то ладила с ним, была злая и сварливая, но он все-таки очень жалел ее и положил на ночь в свою теплую постель, — авось отогреется и оживет, — а сам уселся в углу, на стуле; ему не впервые было ночевать так. Ночью дверь отворилась, и вошел Николай с топором в руках; он знал, где стоит постель Николки, прямо подошел к ней и ударил мертвую бабушку по голове, думая, что это Николка. — Вот тебе! Не будешь больше дурачить меня! — сказал Николай и пошел домой. — Вот злодей! — сказал Николка. — Это он меня хотел убить! Хорошо, что бабушка-то была мертвая, а то бы ей не поздоровилось! Потом он одел бабушку в праздничное платье, попросил у соседа лошадь, запряг ее в тележку, хорошенько усадил старуху на заднюю скамейку, чтобы она не свалилась, когда поедут, и покатил с ней через лес. Когда солнышко встало, они подъехали к большому постоялому двору, тут Николка остановился и пошел спросить себе чего-нибудь закусить. У хозяина постоялого двора было много, много денег, и сам он был человек очень добрый, но такой горячий, точно весь начинен перцем и табаком. — Здравствуй! — сказал он Николке. — Что это ты спозаранку расфрантился сегодня? — Да вот — сказал Николка — надо с бабушкой в город съездить; она осталась там в тележке,—ни за что не хочет вылезать. Пожалуйста, отнесите ей туда стаканчик меду, только говорите с ней погромче, она глуховата!