Лизок с вершок

Жила-была женщина; ей страх как хотелось иметь ребеночка, да где его взять? И вот, она отправилась к одной старой колдунье и сказала ей: — Мне так хочется иметь ребеночка; не скажешь ли ты, откуда мне достать его? — Отчего же!—сказала колдунья.—Вот тебе ячменное зерно; это не простое зерно, не из тех, что растут у крестьян на полях, или что бросают курам; положи-ка его в цветочный горшок, увидишь, что будет! — Спасибо!—сказала женщина и дала колдунье двенадцать грошей; потом пошла домой, посадила ячменное зерно в цветочный горшок, и вдруг из него вырос большой, чудесный цветок, вроде тюльпана, но лепестки его были еще плотно сжаты, точно у нераспустившегося бутона. — Какой славный цветок!—сказала женщина и поцеловала красивые пестрые лепестки. Вдруг, там что-то щелкнуло и цветок распустился совсем. Это был точь-в-точь тюльпан, но в самой чашечке сидела крошечная девочка. Женщина назвала ее Лизой, а так как она была такая нежная, маленькая, всего с вершок ростом, ее и прозвали Лизок с вершок. Блестящая лакированная скорлупка грецкого ореха была ее колыбелькой, голубые фиалки матрацом, а лепесток розы одеяльцем; в эту колыбельку ее укладывали на ночь, а днем она играла на столе. На стол женщина поставила тарелку с водою, а на края тарелки положила венок из цветов; длинные стебельки цветов купались в воде, у самого же края плавал большой лепесток тюльпана. На нем Лизок с вершок могла переправляться с одной стороны тарелки на другую; вместо весел у нее были два белых конских волоса. Все это было прелесть как мило! Лизок с вершок умела тоже петь, и такого нежного, красивого голоска никто еще не слыхивал! Раз ночью, когда она лежала в своей колыбельке, через разбитое оконное стекло пролезла большущая жаба, мокрая, безобразная! Она вспрыгнула прямо на стол, где спала, под розовым лепесточком, Лизок с вершок. — Вот жена моему сынку!—сказала жаба, взяла ореховую скорлупку с девочкой и выпрыгнула через окно в сад. Там протекала большая, широкая река; у самого берега было топко и вязко; здесь-то, в тине, и жила жаба с сыном. У! какой он был тоже гадкий, противный! Точь-в-точь мамаша. — Коакс, коакс, брекке-ке-кекс!—только и мог он сказать, когда увидал прелестную крошку в ореховой скорлупке. — Тише, ты! Она еще проснется, пожалуй, да убежит от нас,—сказала старуха жаба:—она, ведь, легче лебединого пуха! Высадим-ка ее посредине реки, на широкий лист кувшинки,—это, ведь, целый остров для такой крошки, оттуда она не сбежит, а мы пока разуберем там, внизу, наше гнездышко. В реке росло множество кувшинок; их широкие зеленые листья плавали по поверхности воды. Самый большой лист был всего дальше от берега; к этому-то листу подплыла жаба и поставила туда ореховую скорлупку с девочкой. Бедная крошка проснулась рано утром, увидала, куда она попала, и горько заплакала: со всех сторон была вода, и ей никак нельзя было перебраться на сушу! А старая жаба сидела внизу, в тине, и убирала свое жилье тростником и желтыми кувшинками,—надо же было приукрасить все для молодой невестки! Потом она поплыла со своим безобразным сынком к листу, где сидела Лизок с вершок, чтобы взять, прежде всего, ее хорошенькую кроватку и поставить ее в спальне невесты. Старая жаба очень низко присела в воде перед девочкой и сказала: — Вот мой сынок, твой будущий муж! Вы славно заживете с ним у нас, в тине. — Коакс, коакс, брекке-ке-кекс!—только и мог сказать сынок. Они взяли хорошенькую кроватку и уплыли с ней, а девочка осталась одна-одинешенька на зеленом листе и горько, горько плакала,—ей вовсе не хотелось жить у гадкой жабы и выйти замуж за ее противного сына. Маленькие рыбки, которые плавали под водой, верно, видели жабу с сынком и слышали, что она говорила, потому что все повысунули из воды головки, чтобы поглядеть на крошку-невесту. А как они увидали ее, им стало ужасно жалко, что такой миленькой девочке приходится идти жить к старой жабе, в тину. Не бывать же этому! Рыбки столпились внизу, у корня стебля, на котором держался лист, и живо перегрызли его своими зубками; листок с девочкой поплыл по течению, дальше, дальше… Теперь жабе уж ни за что было не догнать крошку! Лизок с вершок плыла мимо разных местечек, и маленькие птички, которые сидели в кустах, увидав ее, пели: „Какая хорошенькая девочка!“ А листок все плыл, да плыл, и вот Лизок с вершок отправилась за границу. Красивый белый мотылек все время порхал вокруг нее и, наконец, уселся на самый листок,—уж очень ему понравилась Лизок с вершок! А она так радовалась: гадкая жаба не могла теперь догнать ее, а вокруг все было так красиво! Солнце так и горело золотом на воде! Лизок с вершок сняла с себя пояс, одним концом обвязала мотылька, а другой привязала к своему листку, и листок поплыл еще быстрее. Мимо летел майский жук, увидал девочку, обхватил ее за тонкую талию лапкой и унес на дерево, а зеленый листок поплыл дальше, и с ним мотылек,—он, ведь, был привязан и не мог освободиться. Ах, как перепугалась бедняжка, когда жук схватил ее и полетел с ней на дерево! Особенно жаль ей было хорошенького мотылечка, которого она привязала к листку: ему придется теперь умереть с голоду, если не удастся освободиться. Но майскому жуку и горя было мало. Он уселся с крошкой на самый большой зеленый листок на дереве, покормил ее сладким цветочным соком и сказал, что она прелесть какая хорошенькая, хоть и совсем не похожа на майского жука. Потом к ним пришли с визитом другие майские жуки, которые жили на том же дереве. Они оглядывали девочку с головы до ног, и жучки-барышни пожимали щупальцами. — У нее только две ножки! Жалко смотреть!—говорили одни. — У нее нет щупальцев!—сказали другие. — Какая у нее тонкая талия! Фи! она совсем человек! Как некрасиво!—сказали в один голос все жучки женского пола. А Лизок с вершок была премиленькая! Майскому жуку, который принес ее, она тоже очень нравилась сначала, а тут, вдруг, и он нашел, что она безобразна, и не захотел больше держать ее у себя,—пусть идет, куда знает. Он слетел с нею с дерева и посадил ее на ромашку. Тут девочка принялась плакать о том, что она такая безобразная: даже майские жуки не захотели держать ее у себя! А на самом-то деле она была прелестнейшим созданием в свете: нежная, ясная, точно лепесток розы. Целое лето прожила Лизок с вершок одна-одинешенька в лесу. Она сплела себе колыбельку и подвесила ее под большой лопушиный лист,—там дождик не мог достать ее. Питалась крошка сладким цветочным соком, а пила росу, которую каждое утро находила на листочках. Так прошло лето и осень; но вот, дело пошло к зиме, длинной холодной зиме. Все певуньи-птички разлетелись, кусты и цветы увяли, большой лопушиный лист, под которым жила Лизок с вершок, пожелтел, весь засох и свернулся в трубочку. Сама крошка мерзла от холода: платьице ее все разорвалось, а она была такая маленькая, нежная,—замерзай, да и все тут! Пошел снег, и каждая снежинка была для нее то же, что для нас целая лопата снегу; мы, ведь, большие, а она была всего-то с вершок! Она завернулась было в сухой лист, но он совсем не грел, и бедняжка сама дрожала, как лист. Возле леса, куда она попала, лежало большое хлебное поле; хлеб давно был убран; одни голые, сухие стебельки торчали из мерзлой земли; для девочки-крошки это был целый лес. Ух! как она дрожала от холода! И вот, пришла бедняжка к дверям полевой мыши,—дверью была маленькая дырочка, прикрытая сухими стебельками и былинками. Полевая мышь жила в тепле и довольстве: все помещение было битком набито хлебными зернами; кухня и кладовая у нее были великолепные! Лизок с вершок стала у порога, как нищенка, и попросила подать ей кусочек ячменного зерна,—она два дня ничего не ела! — Ах, ты, бедняжка!—сказала полевая мышь,—она была, в сущности, добрая старуха.—Ступай сюда, погрейся, да поешь со мною! Девочка очень понравилась мыши, и мышь сказала: — Ты можешь жить у меня всю зиму, только убирай хорошенько мое помещение, да рассказывай мне сказки; я до них большая охотница. И Лизок с вершок стала делать все, что приказывала ей мышь, и зажила отлично. — Скоро, пожалуй, у нас будут гости,—сказала раз полевая мышь:—мой сосед обыкновенно навещает меня раз в неделю. Он живет еще куда лучше меня; у него огромные залы, а ходит он в чудесной черной бархатной шубке. Вот если бы тебе удалось выйти за него замуж! Ты бы зажила на славу! Беда только, что он слеп и не может видеть тебя; ну, зато ты должна рассказать ему самые лучшие сказки, какие только знаешь. Но девочке мало было дела до всего этого: ей вовсе не хотелось выйти замуж за соседа,—это был, ведь, крот. Он в самом деле скоро пришел в гости к полевой мыши. Правда, он носил черную бархатную шубку, был очень богат и учен—по словам полевой мыши—помещение у него было в двадцать раз просторнее, чем у нее, но он совсем не любил ни солнца, ни прекрасных цветочков и отзывался о них очень дурно; он, ведь, никогда не видел их. Девочке пришлось петь, и она спела две хорошеньких песенки, да так мило, что крот пришел в восхищение. Но он не сказал ни слова,—он был такой степенный и солидный господин. Крот недавно прорыл под землею новую длинную галерею, от своего жилья к дверям полевой мыши, и позволил мыши и девочке гулять по этой галерее, сколько угодно. Крот просил только не пугаться мертвой птицы, которая лежала там. Это была настоящая птица, с перьями, с клювом; она, должно быть, умерла недавно, в начале зимы и была зарыта в землю как раз там, где крот прорыл свою галерею. Крот взял в рот гнилушку—в темноте это, ведь, все равно, что свечка—и пошел вперед, освещая длинную темную галерею. Когда они дошли до места, где лежала мертвая птица, крот проткнул своим широким носом в земляном потолке дыру, и в галерею пробрался дневной свет. В самой середине галереи лежала мертвая ласточка; хорошенькие крылышки были крепко прижаты к телу, ножки и головка спрятаны в перышки; бедная птичка, верно, умерла от холода. Девочке стало ужасно жаль ее,—она очень любила этих милых птичек, которые целое лето так чудесно пели ей песенки, но крот толкнул птичку своими короткими лапами и сказал: — Небось, не свистит больше! Вот горькая участь родиться пичужкой! Слава Богу, что моим детям нечего бояться этого! Этакая птичка только и умеет чирикать,—поневоле замерзнешь зимой! — Да, да, правда ваша,—сказала полевая мышь:—какой прок из этого чириканья? Что оно приносит птице? Холод и голод зимой? Много, нечего сказать! Лизок с вершок не сказала ничего, но когда крот с мышью повернулись к птице спиной, нагнулась к ней, раздвинула перышки и поцеловала ее прямо в закрытые глазки. „Может быть, эта самая так чудесно распевала летом!—подумала девочка.—Сколько радости доставила ты мне, милая, хорошая птичка!“ Крот опять заткнул дыру в потолке и проводил дам обратно. Но девочке не спалось ночью. Она встала с постельки, сплела из сухих былинок большой, славный ковер, снесла его в галерею и завернула в него мертвую птичку; потом отыскала у полевой мыши пуху и обложила им всю ласточку, чтобы ей было потеплее лежать на холодной земле. — Прощай, миленькая птичка,—сказала Лизок с вершок:—прощай! Спасибо тебе за то, что ты так чудесно пела мне летом, когда все деревья были такие зеленые, а солнышко так славно грело! И она склонила головку на грудь птички, но вдруг испугалась: внутри что-то застучало. Это забилось сердечко птицы,—она была не совсем мертвая, а только окоченела от холода, теперь же согрелась и ожила. Осенью ласточки улетают в теплые края, а если которая запоздает, то от холода живо окоченеет, упадет замертво на землю, и ее засыплет холодным снегом. Девочка вся задрожала от испуга,—птица, ведь, была, в сравнении с крошкой, просто великаном—но все-таки собралась с духом, еще больше закутала ласточку, потом сбегала, принесла листок мяты, которым закрывалась, вместо одеяла, сама, и покрыла им головку птички. На следующую ночь Лизок с вершок опять потихоньку пробралась к ласточке. Птичка совсем уж ожила, только была еще очень слаба и еле-еле открыла глазки, чтобы посмотреть на девочку, которая стояла перед нею с кусочком гнилушки в руках,—другого фонаря у нее не было.