Лесной холм

Юркие ящерицы бегали по истрескавшемуся корявому стволу старого дерева; они отлично понимали друг друга, потому что все говорили по-ящеричьи. — Нет, как шумит и гудит в лесном холме!—сказала одна ящерица.—Я из-за этой музыки вот уж две ночи кряду глаз сомкнуть не могу! Точно у меня зубы болят,—тогда я тоже не сплю! — Там что-то затевается!—сказала другая.—Холм, как подымется на своих четырех красных столбах, так и стоит, пока не запоют петухи,—верно хотят его хорошенько проветрить—а дочери лесного царя выучились новым танцам, то и дело вертятся! Да, что-то затевается! — Я говорила с одним моим знакомым дождевым червяком,—сказала третья:—он много ночей и дней рылся там, в холме, и подслушал кое-что. Видеть эта жалкая тварь ничего не видит, зато бродить ощупью, да подслушивать—мастер. В лесном холме ожидают чужеземных гостей! Важных-преважных! Кого именно—дождевой червяк сказать не хотел, да, пожалуй, и сам не знал. Все блуждающие огоньки приглашены участвовать в факельном шествии,—как это у них называется! И все золото и серебро,—а этого добра у них в лесном холме довольно—полируют и выставляют на лунный свет! — Каких же это таких гостей ждут?—толковали ящерицы.—Что там затевается? Слышите, слышите, как там шумит и гудит? В эту самую минуту лесной холм раскрылся и оттуда, семеня ножками, выскочила старая лесная девушка; у нее не было спины, но одета она была очень прилично. Это была ключница и дальняя родственница самого лесного царя, а потому носила на лбу янтарное сердце. Ножки у нее так и работали: топ! топ! и она живо очутилась в болоте у ночного ворона[1]. — Вас приглашают в лесной холм сегодня же ночью!—сказала она.—Но сначала я попросила бы вас оказать нам большую услугу—оповестить остальных приглашенных. Надо же быть чем-нибудь полезным,—своего хозяйства у вас, ведь, нет! Мы ждем очень важных чужеземцев, троллей с большим весом, и наш лесной царь не хочет ударить лицом в грязь. — Кого же приглашать?—спросил ночной ворон. — На большой бал могут явиться все и каждый, даже люди, если только они ходят или говорят во сне—вообще отличаются чем-нибудь в нашем роде. Званый обед—дело другое, тут надо выбирать, да выбирать. Общество должно быть самое избранное! Я уж и то спорила с лесным царем насчет привидений:—по-моему, и их нельзя допускать! Прежде всего придется, конечно, позвать морского царя с дочерьми; они не очень-то любят выходить на сушу, ну, да ничего, мы посадим их на мокрый камень, или еще что-нибудь придумаем—надеюсь не откажутся! Потом надо позвать всех старых троллей первого класса, с хвостами, затем водяных и домовых, и наконец, я думаю, нельзя обойти приглашением могильную свинью, мертвую лошадь[2] и церковного карлика: они все-таки в близком родстве с нами и часто навещают нас. — Карр!—крикнул ночной ворон и полетел приглашать. Дочери лесного царя уже плясали на лесном холме с длинными прозрачными шарфами в руках. Шарфы были сотканы из тумана и лунного света,—это очень красиво по мнению тех, кому такие вещи нравятся. Парадная зала лесного холма была разубрана на славу: пол вымыт лунным светом, а стены натерты ведьминым салом, так что блестели при свечах не хуже лепестков тюльпана. В кухне жарились на вертелах сотни жирных лягушек, готовились ужиные шкурки с начинкой из детских пальчиков и салат из мухоморов, сырых мышиных мордочек и белены. Пиво было взято с завода самой бабы-болотницы[3], а искрометное селитряное вино добыто из могильных склепов; словом, все было как следует. К десерту готовились груды ржавых гвоздей и осколков церковных стекол. Старый лесной царь велел вычистить свою золотую корону толченым грифелем; для этого нужно было добыть грифеля первых учеников, а это для лесного царя очень трудно! В спальне повесили занавески и прикрепили их слюной ужа. Вот возня-то была! — Теперь остается только покурить здесь волосом и щетиной, и—мое дело сделано!—сказала старая лесная дева. — Папаша!—заговорила самая младшая дочка.—Скажи же, наконец, кто такие эти важные гости! — Так и быть,—отвечал лесной царь:—скажу! Две из моих дочерей должны быть наготове! Две уж непременно выйдут замуж. Старый норвежский тролль, тот, что живет в скале Доврэ, владелец множества гранитных дворцов и золотых россыпей—они у него лучше, чем думают—едет сюда женить двух своих сыновей. Старый тролль—настоящий норвежец, веселый и прямой! Я давно его знаю, мы даже пили с ним на „ты“, когда он приезжал сюда жениться. Жена его уж умерла; она была дочь короля меловых утесов на Мэне. Ах, как мне хочется поскорее увидать старого тролля! Сыновья-то у него, как слышно, не задались, задиры какие-то, неотесанные. Ну, да это, может быть, так, пустые слухи; к тому же они еще поисправятся с годами! Надеюсь, что вы сумеете вышколить их! — А когда они будут здесь?—спросила одна из дочерей. — Смотря по погоде и по ветру!—сказал лесной царь.—Они очень расчетливы и едут морем с оказией. Я было советовал им ехать через Швецию, но старик до сих пор еще косится на ту сторону. Он немножко отстал от века, и вот это мне не нравится! Вдруг к ним припустились во всю прыть два сторожевых блуждающих огонька,—один был попроворнее и прибежал первым. — Едут, едут!—кричали они. — Подайте мне мою корону и пустите меня на лунный свет!—сказал лесной царь. Дочери высоко подняли свои шарфы и присели чуть не до земли. Старый тролль был в короне из ледяных сосулек и полированных еловых шишек, в медвежьей шубе и меховых сапогах. А сыновья его, здоровенные малые, ходили, напротив, нараспашку, с голыми шеями и без подтяжек. — Разве это холм?—спросил младший, указывая пальцем на лесной холм.—По-нашему, по-норвежски, это—дыра! — Вот так молодцы!—сказал старый тролль.—Дыра идет вниз, а холм вверх! Что ж вы ослепли, что ли? Особенно удивляло молодцов, по их словам, то, что они так скоро выучились понимать здешний язык. — Ну, ну, только не представляйтесь, пожалуйста!—сказал им отец.—Право, можно подумать, что вы малолетки! Потом все вошли в лесной холм, где, грех пожаловаться, собралось самое избранное общество, да еще собралось так скоро, точно их всех ветром намело! Каждому было приготовлено особое удобное местечко; морские гости сидели за столом в больших чанах с водой и чувствовали себя совсем как дома. Все вели себя за столом очень прилично, кроме молодых норвежцев-троллей. Они положили ноги на стол, думая, что у них все выходит мило. — Ноги долой!—сказал старый тролль, и они послушались, хоть и не сразу. Своих соседок за столом они щекотали еловыми шишками,—у них были полные карманы этих шишек—потом сняли с себя, для удобства, сапоги и дали их держать дамам. Старый тролль вел себя совсем не так: он рассказывал чудеснейшие истории о величественных норвежских скалах, о пенящихся водопадах, которые, с гулом и ревом, подобными раскатам грома и звукам органа, низвергаются в пучину; рассказывал о лососях, что прыгают и борются с течением под звуки золотой арфы духа водопада; рассказывал о звездных зимних ночах, когда весело звенят упряжные бубенчики, а молодые парни бегают с горящими смоляными факелами по гладкому льду, до того прозрачному, что видно, как под ним мечутся испуганные рыбы. Да, умел-таки он рассказывать! Слушатели словно видели и слышали все сами: водопады и водяные мельницы шумели, деревенские парни и девушки пели и плясали… Тра-ла-ла! И старый тролль так расходился, что вдруг чмокнул старую лесную девушку, точно старый дядюшка, а они вовсе и родственниками-то не были! Потом дочерей лесного царя заставили танцевать. Они прекрасно исполнили несколько танцев и простых, и с притопыванием и, наконец, должны были протанцевать новый, самый мудреный, под названием „танец без танцев“. Эх ты ну! как они пошли вытягивать ножки и вертеться! Где начало, где конец, где рука, где нога—ничего не разберешь, точно снежинки вихрем закрутило! Под конец они так закружились, что мертвую лошадь стошнило, и она принуждена была выйти из-за стола. — Брр!—сказал старый тролль.—Вот так работа ножками! А что они умеют делать еще, кроме пляски, вытягивания ножек и головокружения? — А вот сейчас узнаешь!—сказал лесной царь и вызвал самую младшую дочь; она была тонка и прозрачна, как лунный свет; это была самая нежная и изящная из всех сестер; она взяла в рот белый прутик и—глядь-поглядь—нет ее, исчезла без следа! Вот было и все ее искусство. Но старый тролль сказал, что такое искусство в жене ему вовсе не по вкусу, да и сыновьям его навряд ли. Вторая умела ходить сбоку самой себя,—выходило точно у нее была своя тень, а у троллей и духов ее, ведь, не бывает! Третья сестра была совсем иного склада: она обучалась варить пиво у самой бабы-болотницы и отлично умела шпиговать болотные кочки светляками. — Из нее выйдет отличная хозяйка!—сказал старый тролль и чокнулся взглядом,—он не хотел больше пить. Четвертая вышла с золотою арфой в руках, ударила по одной струне, и все должны были поднять левую ногу,—тролли и духи все, ведь, левши—ударила по другой, и все должны были плясать под ее музыку. — Опасная особа!—сказал старый тролль, а молодые тролли взяли да ушли из зала,—им уж надоело все это. — А следующая, что умеет?—спросил старый тролль. — Любить все норвежское!—сказала та.—Я выйду замуж только за норвежца. А самая младшая сестрица шепнула в это время старому троллю на ухо: — Это она узнала из одной норвежской песни, что при светопреставлении, когда все рушится, уцелеют будто бы одни норвежские скалы. Вот ей и хочется попасть в Норвегию; она страсть боится погибнуть. — Эге!—сказал старый тролль.—Вот оно что! А седьмая и последняя что умеет? — Перед седьмой есть еще шестая!—сказал старый лесной царь,—он умел считать. Но шестая не хотела даже показаться. — Я умею только говорить правду в глаза!—сказала она.—Поэтому я никому не нужна, да и дела у меня по горло: я шью себе погребальный саван! Теперь дошла очередь и до седьмой. Что же она умела? Да она умела рассказывать сказки о чем угодно и сколько угодно. — Вот тебе мои пять пальцев!—сказал старик-тролль.—Расскажи мне сказку о каждом! И она взяла его руку и принялась рассказывать, а он смеялся до колик. Когда же она дошла до „Златоперста“, украшенного золотым кольцом, словно в ожидании обручения, старик сказал: — Стой! Держи его крепче! Рука эта—твоя! На тебе я сам женюсь! Сказочница возразила, что он еще не дослушал о „Златоперсте“ и о „Петрушке-Бездельнике“! — Зимой дослушаем!—сказал старый тролль.—Послушаем тогда и о них, и об елке, и о березке, и о трескучих морозах! Тебе предстоит отличиться у нас; там, в Норвегии, никто не умеет так рассказывать! Мы будем сидеть в горной пещере, при свете сосновых лучин, и пить мед из золотых рогов викингов. Речной дух подарил мне парочку таких рогов. И сам он придет к нам в гости и споет тебе все песни горных пастушек. Вот веселье-то пойдет у нас! Лососи запрыгают в струях водопада и будут биться о стены; только не попасть им к нам! Эх! Хорошо в нашей старой, славной Норвегии!.. А где же мои молодцы? Да, куда же они девались? Они бегали по полю и задували блуждающие огоньки, которые так любезно явились участвовать в факельном шествии. — Что вы шляетесь?—сказал старый тролль.—Я вот взял вам мать, а вы можете взять за себя которую-нибудь из теток. Но молодцы сказали, что им больше нравится пить на „ты“ и говорить речи, а жениться вовсе не хочется. И вот, они говорили речи, пили на „ты“ и потом опрокидывали кубки себе на ноготь,—это значило, что в них не осталось ни капли. Наконец, они сняли с себя кафтаны и растянулись на столе отдыхать; они нисколько не стеснялись. А старый тролль пустился с своею молодою невестой в пляс, и потом поменялся с ней сапогами,—это, поновее, чем меняться кольцами! — Чу! Запел петух!—сказала старая ключница.—Пора закрыться, чтобы солнце не испекло нас. И холм закрылся. А по стволу гнилого дерева бегали взад и вперед ящерицы и тараторили: — Ах, как мне понравился старый норвежский тролль! — По-моему, молодежь лучше!—сказал дождевой червяк, но, ведь, он был слеп, жалкая тварь!