Дорожный товарищ

Бедняга Иван был в большом горе: отец его лежал при смерти. Они были одни в своей каморке; лампа на столе догорала; дело шло к ночи. — Ты был мне добрым сыном, Иван!—сказал больной.—Бог не оставит тебя своею милостью! И он ласково-серьезно взглянул на Ивана, глубоко вздохнул и умер, точно заснул. Иван заплакал. Теперь он остался круглым сиротой: ни отца у него, ни матери, ни сестер, ни братьев! Бедняга Иван! Долго стоял он на коленях перед кроватью и целовал руки умершего, заливаясь горькими слезами, но потом глаза его закрылись, голова склонилась на край постели, и он заснул. И приснился ему удивительный сон. Он видел, что солнце и месяц преклонились перед ним, видел своего отца опять свежим и бодрым, слышал его смех, каким он всегда смеялся, бывало, когда был особенно весел; прелестная девушка, с золотою короной на чудных, длинных волосах, протягивала Ивану руку, а отец его говорил: „Видишь, какая у тебя невеста? Первая красавица в свете!“ Тут Иван проснулся, и—прощай все это великолепие! Отец его лежал мертвый, холодный, и никого, никого не было больше у Ивана! Бедняга Иван! Через неделю умершего хоронили; Иван шел за гробом. Не видать ему больше своего доброго отца, который так любил его! Иван слышал, как ударялась о крышку гроба земля, видел, как гроб засыпали все больше и больше; вот уж виден только один краешек, но еще горсть земли—и гроб скрылся совсем. У Ивана чуть сердце не разорвалось от горя. Над могилой пели псалмы; чудное пение растрогало Ивана до слез, он заплакал, и на душе у него стало полегче. Солнышко так приветливо сияло на зеленые деревья, как будто говорило: „Не тужи, Иван! Посмотри, какое красивое голубое небо,—там твой отец молится за тебя“! — Я буду вести хорошую жизнь!—сказал Иван.—И тогда я тоже пойду на небо к отцу. Вот будет радость, когда мы опять свидимся! Сколько у меня будет рассказов! А он покажет мне все чудеса и красоту неба и опять будет учить меня, как учил, бывало, здесь, на земле. Вот будет радость! И он так живо представил себе все это, что даже улыбнулся сквозь слезы. Птички, сидевшие в ветвях каштанов, громко чирикали и пели; им было весело, хотя они только что присутствовали при погребении, но они, ведь, знали, что умерший теперь на небе, что у него выросли крылья, куда красивее и больше, чем у них, и что он вполне счастлив, так как вел здесь, на земле, добрую жизнь. Иван увидел, как птички вспорхнули с зеленых деревьев и высоко-высоко взвились в воздух, и ему самому захотелось улететь куда-нибудь подальше. Но сначала он должен был поставить на могиле отца деревянный крест. Вечером он принес крест и увидал, что могила вся усыпана песком и убрана цветами,—об этом позаботились посторонние люди, очень любившие доброго его отца. На другой день, рано утром, Иван связал все свое добро в маленький узелок, положил в кошелек весь свой наследственный капитал: 50 талеров и еще две мелких серебряных монетки, и был готов пуститься в путь-дорогу. Прежде всего он отправился на кладбище, на могилу отца, прочел над ней „Отче наш“ и сказал: — Прощай, милый отец! Я постараюсь вести добрую жизнь, а ты помолись за меня на небе! Потом Иван свернул в поле. В поле росло много свежих красивых цветов; они грелись на солнышке и качали от ветра головками, точно говорили: „Добро пожаловать! Неправда ли, как у нас тут хорошо?“ Иван еще раз обернулся, чтобы взглянуть на старую церковь, где его крестили ребенком и куда он ходил по воскресеньям с своим добрым отцом петь псалмы. Высоко-высоко, на самом верху колокольни, в одном из круглых окошечек, Иван увидел крошку-домового в красной остроконечной шапочке, который стоял, заслонив глаза от солнца правою рукой. Иван поклонился ему, и крошка-домовой высоко взмахнул в ответ своею красною шапкой, прижал руку к сердцу и послал Ивану несколько воздушных поцелуев,—вот как горячо желал он Ивану счастливого пути и всего хорошего! Иван стал думать о чудесах Божьего мира, которые ему предстояло теперь увидеть, и бодро шел вперед, вперед, дальше, дальше, где никогда еще не была его нога; вот уже пошли чужие города, незнакомые лица,—он забрался далеко, далеко от своей родины. Первую ночь ему пришлось провести в поле, на стогу сена,—другой постели взять было негде. „Да и что ж,—думалось ему,—лучшей спальни не найдется у самого короля!“ В самом деле, поле с ручейком, стог сена и голубое небо над головой—чем не спальня? Вместо ковра—зеленая травка с красными и белыми цветочками, вместо букетов цветов в вазах—кусты бузины и шиповника, а вместо умывальника—целый ручей, с хрустальною свежею водой, в рамке из тростника, который приветливо кланялся Ивану и желал ему и доброй ночи, и доброго утра. Высоко под голубым потолком висел огромный ночник—месяц; уж этот ночник не подожжет занавесок! И Иван мог заснуть совершенно спокойно. Так он и сделал, крепко проспал всю ночь и проснулся только рано утром, когда солнце уже сияло, а птички пели: — Здравствуй! здравствуй! Ты еще не встал? Колокола звали в церковь,—было воскресенье; народ шел послушать священника; пошел за ним и Иван, пропел псалом, послушал Слова Божьего, и ему показалось, что он был в своей собственной церкви, где его крестили и куда он ходил петь псалмы с отцом. На церковном кладбище было много могил, совсем заросших сорною травой. Иван вспомнил о могиле отца, которая могла со временем прийти в такой же вид,—некому было, ведь, больше ухаживать за ней! Он присел на землю и стал вырывать сорную траву, поправил покачнувшиеся кресты и положил на место сорванные ветром венки, думая при этом: „Может статься, кто-нибудь сделает то же на могиле моего отца“. У ворот кладбища стоял старый калека-нищий; Иван отдал ему всю свою серебряную мелочь и весело пошел дальше по белу свету. К вечеру собралась гроза; Иван спешил укрыться куда-нибудь на ночь, но скоро наступила полная темнота, а он успел дойти только до часовенки, одиноко возвышавшейся на придорожном холме; дверь, к счастью, была отперта, и он вошел туда, чтобы переждать непогоду. — Тут я и посижу в уголке!—сказал Иван.—Я страшно устал и мне надо отдохнуть. И он опустился на пол, сложил руки, прочел вечернюю молитву и еще какие знал, потом заснул и спал себе спокойно, пока в поле сверкала молния и грохотал гром. Когда Иван проснулся, гроза уже прошла, и месяц светил прямо в окна. Посреди часовни стоял раскрытый гроб с покойником, которого еще не успели похоронить. Иван нисколько не испугался,—совесть у него была чиста, и он хорошо знал, что мертвые никому не делают зла, не то, что живые злые люди. Двое таких как раз и стояли возле мертвого, поставленного в часовню в ожидании погребения. Они хотели обидеть бедного умершего—выбросить его из гроба за порог. — Зачем вы хотите сделать это?—спросил их Иван.—Это очень дурно и грешно! Оставьте его покоиться с миром! — Вздор!—сказали злые люди.—Он надул нас! Взял у нас деньги, не заплатил и умер! Теперь мы не получим с него ни гроша; так вот, хоть отомстим ему,—пусть валяется, как собака, за дверями! — У меня всего 50 талеров,—сказал Иван:—это все мое наследство, но я охотно отдам его вам, если вы дадите мне слово оставить бедного умершего в покое! Я обойдусь и без денег, у меня есть пара здоровых рук, да и Бог не оставит меня! — Ну,—сказали злые люди,—если ты заплатишь нам за него, мы не сделаем ему ничего дурного, будь спокоен! И вот, они взяли у Ивана деньги, посмеялись над его простотой и пошли своею дорогой, а Иван хорошенько уложил покойника в гробе, скрестил ему руки, простился с ним и с веселым сердцем вновь пустился в дорогу. Идти пришлось через лес; между деревьями, освещенными лунным сиянием, резвились прелестные малютки-эльфы; они ничуть не пугались Ивана; они хорошо знали, что он добрый, невинный человек, а, ведь, только злые люди не могут видеть эльфов. Некоторые из малюток были не больше мизинца и расчесывали свои длинные белокурые волосы золотыми гребнями, другие качались на больших каплях росы, лежавших на листьях и стебельках травы; иногда капля скатывалась, а с нею и эльфы, прямо в густую траву, и тогда между остальными малютками подымался такой хохот и возня! Ужасно забавно было! Они пели, и Иван узнал все хорошенькие песенки, которые он певал еще ребенком. Большие пестрые пауки, с серебряными коронами на головах, должны были перекидывать для эльфов с куста на куст висячие мосты и ткать целые дворцы, которые, если на них попадала капля росы, сверкали, при лунном свете, чистым хрусталем. Но вот, встало солнышко, малютки-эльфы вскарабкались в чашечки цветов, а ветер подхватил их мосты и дворцы и понес по воздуху, точно простые паутинки. Иван уже вышел из леса, как вдруг позади его раздался звучный мужской голос: — Эй, товарищ, куда путь держишь? — Куда глаза глядят!—сказал Иван.—У меня нет ни отца, ни матери, я круглый сирота, но Бог не оставит меня! — Я тоже иду по белу свету, куда глаза глядят,—сказал незнакомец:—так будем товарищами! — Ладно!—сказал Иван, и они пошли вместе. Скоро они очень полюбились друг другу: оба они были славные люди. Но Иван заметил, что незнакомец был гораздо умнее его, обошел чуть не весь свет и умел порассказать обо всем. Солнце стояло уже высоко, когда они присели под большим деревом закусить. В то же самое время к ним подошла старая-старая бабушка, вся сгорбленная и с клюкой в руках; за спиной у нее была вязанка хвороста, а из высоко подоткнутого передника торчали три больших пучка папоротника и веток ивы. Когда старуха поравнялась с Иваном и его товарищем, она вдруг поскользнулась, упала и громко вскрикнула: бедняга сломала себе ногу. Иван сейчас же предложил товарищу отнести старуху домой, но незнакомец открыл свою котомку, вынул оттуда баночку и сказал старухе, что у него есть такая мазь, которая сразу вылечит ее, и она пойдет домой, как ни в чем ни бывало. Но за это она должна подарить ему те три пучка, которые у нее в переднике! — Плата хорошая!—сказала старуха и как-то странно покачала головой. Ей не хотелось расстаться со своими вениками, но и лежать со сломанной ногой было тоже неприятно, и вот, она отдала ему веники, а он сейчас же помазал ей ногу мазью; раз, два—и старушка вскочила и зашагала живее прежнего. Вот так мазь была! Такой не достанешь в аптеке! — На что тебе эти веники?—спросил Иван у товарища. — А чем не букеты?—сказал тот.—Они мне очень понравились: я, ведь, чудак! Потом они прошли еще добрый конец дороги. — Смотри, как заволакивает!—сказал Иван, указывая перед собою пальцем.—Вот так облака! — Нет,—сказал его товарищ,—это не облака, а горы, чудные, высокие горы, по которым можно добраться до самых облаков. Ах, как там хорошо! Завтра мы будем уже далеко-далеко! Горы были совсем не так близко, как казалось; Иван с товарищем шли еще целый день, прежде чем добрались до того места, где начинались темные леса, взбиравшиеся чуть не к самому небу, и лежали каменные громады величиной с город; подняться на горы было не шуткой и потому Иван с товарищем зашли отдохнуть и собраться с силами в гостиницу, приютившуюся внизу. В нижнем этаже, в пивной, собралось много народа: там давалось кукольное представление; хозяин марионеток поставил свой маленький театр посреди комнаты, а народ уселся перед ним полукругом, чтобы полюбоваться представлением. Впереди всех, на самом лучшем месте, уселся старый толстый мясник, с большущим бульдогом. У! как свирепо глядел бульдог! Он тоже уселся на полу и таращился на представление. Представление началось и шло прекрасно: на бархатном троне восседали король с королевой, с золотыми коронами на головах и в платьях с длинными-длинными шлейфами,—средства их позволяли такую роскошь. У всех входов стояли чудеснейшие деревянные куклы со стеклянными глазами и большими усами и распахивали двери, чтобы проветрить комнаты. Словом, представление было чудесное и совсем не печальное; но вот, королева встала и только что прошла несколько шагов, как Бог знает, что сделалось с бульдогом: хозяин не держал его, он вскочил прямо на сцену, схватил королеву зубами за тоненькую талию и—крак! перекусил ее пополам. Вот был ужас!