Безобразный утёнок

Хорошо было за городом! Стояло лето, рожь уже зажелтелась, овсы зеленели, сено было сметано в стоги; по зеленому лугу расхаживал длинноногий аист и болтал по-египетски,—он выучился этому языку от матери. За полями и лугами шли большие леса с глубокими озерами в чаще. Да, хорошо было за городом! Прямо на солнышке лежала старая усадьба, окруженная глубокими канавами с водой; от самого строения вплоть до воды рос лопух, да такой большой, что маленькие ребятишки могли стоять под самыми крупными из его листьев во весь рост. В самой чаще лопуха было так же глухо и дико, как в густом лесу, и вот там-то сидела на яйцах утка. Сидела она уже давно, и ей порядком надоело это сиденье,—ее мало навещали: другим уткам больше нравилось плавать по канавкам, чем сидеть в лопухе, да крякать с нею. Наконец, яичные скорлупки затрещали.—Пи! пи!—послышалось из них,—яичные желтки ожили и повысунули из скорлупок носики. — Живо! живо!—закрякала утка, и утята заторопились, кое-как выкарабкались и начали озираться кругом, разглядывая зеленые листья лопуха; мать не мешала им,—зеленый свет полезен для глаз. — Как мир велик!—сказали утята; еще бы! теперь у них было куда больше места, чем тогда, когда они лежали в яйцах. — А вы думаете, что тут и весь мир!—сказала мать.—Нет! Он идет далеко-далеко, туда, за сад, в поле священника, но там я от роду не бывала!.. Ну, все что ли вы тут?—И она встала.—Ах, нет, не все! Самое большое яйцо целехонько! Да скоро ли этому будет конец! Право, мне уж надоело. И она уселась опять. — Ну, как дела?—заглянула к ней старая утка. — Да вот, еще одно яйцо остается!—сказала молодая утка.—Сижу, сижу, а все толку нет! Но посмотри-ка на других! Просто прелесть! Ужасно похожи на отца! А он-то, негодный, и не навестил меня ни разу! — Постой-ка, я взгляну на яйцо!—сказала старая утка.—Может статься, это индюшечье яйцо! Меня тоже надули раз! Ну и маялась же я, как вывела индюшат! Они, ведь, страсть боятся воды; уж я и крякала, и звала, и толкала их в воду—не идут, да и конец! Дай мне взглянуть на яйцо! Ну, так и есть! Индюшечье! Брось-ка его, да ступай, учи других плавать! — Посижу уж еще!—сказала молодая утка.—Сидела столько, что можно посидеть и еще немножко. — Как угодно!—сказала старая утка и ушла. Наконец, затрещала скорлупка и самого большого яйца.—Пи! Пи!—и оттуда вывалился огромный, некрасивый птенец. Утка оглядела его.—Ужасно велик!—сказала она.—И совсем не похож на остальных! Неужели это индюшонок? Ну, да в воде-то он у меня побывает, хоть бы мне пришлось столкнуть его туда силой! На другой день погода стояла чудесная, зеленый лопух весь был залит солнцем. Утка со всею своею семьей отправилась к канаве. Бултых!—и утка очутилась в воде. — За мной! Живо!—позвала она утят, и те один за другим тоже бултыхнулись в воду. Сначала вода покрыла их с головками, но затем они вынырнули и поплыли так, что любо. Лапки у них так и работали; некрасивый серый утенок не отставал от других. — Какой же это индюшонок?—сказала утка.—Ишь, как славно гребет лапками, как прямо держится! Нет, это мой собственный сын! Да он вовсе и не дурен, как посмотришь на него хорошенько! Ну, живо, живо, за мной! Я сейчас введу вас в общество,—мы отправимся на птичий двор. Но держитесь ко мне поближе, чтобы кто-нибудь не наступил на вас, да берегитесь кошек! Скоро добрались и до птичьего двора. Батюшки! что тут был за шум и гам! Две семьи дрались из-за одной угриной головки, и в конце концов она досталась кошке. — Вот, как идут дела на белом свете!—сказала утка и облизнула язычком клюв,—ей тоже хотелось отведать угриной головки.—Ну, ну, шевелите лапками!—сказала она утятам.—Крякните и поклонитесь вон той старой утке! Она здесь знатнее всех! Она испанской породы и потому такая жирная. Видите, у нее на лапке красный лоскуток? Как красиво! Это знак высшего отличия, какого только может удостоиться утка. Люди дают этим понять, что не желают потерять ее; по этому лоскутку ее узнают и люди и животные. Ну, живо! Да не держите лапки вместе! Благовоспитанный утенок должен держать лапки врозь и выворачивать их наружу, как папаша с мамашей! Вот так! Кланяйтесь теперь и крякайте! Они так и сделали; но другие утки оглядывали их и громко говорили: — Ну, вот, еще целая орава! Точно нас мало было! А один-то, какой безобразный! Его уж мы не потерпим! И сейчас же одна утка подскочила и клюнула его в шею. — Оставьте его!—сказала утка-мать.—Он вам, ведь, ничего не сделал! — Положим, но он такой большой и странный!—отвечала забияка.—Ему и надо задать хорошенько! — Славные у тебя детки!—сказала старая утка с красным лоскутком на лапке.—Все очень милы, кроме одного… Этот не удался! Хорошо бы его переделать! — Никак нельзя, ваша милость!—ответила утка-мать.—Он некрасив, но у него доброе сердце, и плавает он не хуже, смею даже сказать, лучше других. Я думаю, что он вырастет—похорошеет, или станет со временем поменьше. Он залежался в яйце, оттого и не совсем удался.—И она провела носиком по перышкам большого утенка.—Кроме того, он селезень, а тогда красота не так, ведь, нужна. Я думаю, что он возмужает и пробьет себе дорогу! — Остальные утята очень, очень милы!—сказала старая утка.—Ну, будьте же как дома, а найдете угриную головку, можете принести ее мне. Вот они и стали вести себя, как дома. Только бедного утенка, который вылупился позже всех и был такой безобразный, клевали, толкали и осыпали насмешками решительно все—и утки, и куры. — Он больно велик!—говорили все, а индейский петух, который родился со шпорами на ногах и потому воображал себя императором, надулся и, словно корабль на всех парусах, подлетел к утенку, поглядел на него и пресердито залопотал; гребешок у него так весь и налился кровью. Бедный утенок просто не знал, что ему делать, как быть. И надо же ему было уродиться таким безобразным, посмешищем для всего птичьего двора! Так прошел первый день, затем пошло еще хуже. Все гнали бедняжку, даже братья и сестры сердито говорили ему: „Хоть бы кошка утащила тебя, несносного урода!“—а мать прибавляла: „Глаза бы мои тебя не видали!“ Утки клевали его, куры щипали, а девушка, которая давала птицам корм, толкала ногою. Не выдержал утенок, перебежал двор и—через изгородь! Маленькие птички испуганно вспорхнули из кустов. „Они испугались меня,—такой я безобразный!“ подумал утенок и пустился с закрытыми глазами дальше, пока не очутился в болоте, где жили дикие утки. Усталый и печальный он просидел тут всю ночь. Утром утки вылетели из гнезд и увидали нового товарища. — Ты кто такой?—спросили они, а утенок вертелся, раскланиваясь на все стороны, как умел. — Ты пребезобразный!—сказали дикие утки.—Но нам до этого нет дела, только не вздумай породниться с нами! Бедняжка! Где уж ему было и думать об этом! Лишь бы позволили ему посидеть тут в камышах, да попить болотной водицы. Два дня провел он в болоте, на третий явились два диких гусака. Они недавно вылупились из яиц и потому выступали с большим форсом. — Слушай, дружище!—сказали они.—Ты такой урод, что право нравишься нам! Хочешь бродить с нами и быть вольной птицей? Недалеко отсюда, в другом болоте, живут премиленькие дикие гусыни-барышни. Они умеют говорить: „рап, рап!“ Ты такой урод, что—чего доброго—будешь иметь у них большой успех! Пиф! паф!—раздалось вдруг над болотом, и оба гусака упали в камыши мертвыми; вода окрасилась кровью. Пиф! паф!—раздалось опять, и из камышей поднялась целая стая диких гусей. Пошла пальба. Охотники облегли болото со всех сторон; некоторые из них сидели в нависших над болотом ветвях деревьев. Голубой дым облаками окутывал деревья и стлался над водой. По болоту шлепали охотничьи собаки; камыш качался из стороны в сторону. Бедный утенок был ни жив, ни мертв от страха и только что хотел спрятать голову под крыло, как глядь—перед ним охотничья собака с высунутым языком и сверкающими злыми глазами. Она приблизила к утенку свою пасть, оскалила острые зубы и—шлеп, шлеп, побежала дальше. — Слава Богу!—перевел дух утенок.—Слава Богу! Я так безобразен, что даже собаке не хочется укусить меня! И он притаился в камышах; над головою его то и дело летали дробинки, раздавались выстрелы. Пальба стихла только к вечеру, но утенок долго еще боялся пошевелиться. Прошло еще несколько часов, пока он осмелился встать, оглядеться и пуститься бежать дальше по полям и лугам. Дул такой сильный ветер, что утенок еле-еле мог двигаться. К ночи он добежал до бедной избушки. Избушка так уже обветшала, что готова была упасть, да не знала на какой бок, оттого и держалась. Ветер так и подхватывал утенка,—приходилось упираться в землю хвостом! Ветер, однако, все крепчал; что было делать утенку? К счастью, он заметил, что дверь избушки соскочила с одной петли и висит совсем криво; можно было свободно проскользнуть через эту щель в избушку. Так он и сделал. В избушке жила старушка с котом и курицей. Кота она звала „сыночком“; он умел выгибать спинку, мурлыкать и даже испускать искры, если его гладили против шерсти. У курицы были маленькие, коротенькие ножки, ее и прозвали „коротконожкой“; она прилежно несла яйца, и старушка любила ее как дочку. Утром пришлеца заметили; кот начал мурлыкать, а курица клохтать. — Что там?—спросила старушка, осмотрелась кругом и заметила утенка, но по слепоте своей приняла его за жирную утку, которая отбилась от дому. — Вот так находка!—сказала старушка.—Теперь у меня будут утиные яйца, если только это не селезень. Ну, да увидим, испытаем! И утенка приняли на испытание, но прошло недели три, а яиц все не было. Господином в доме был кот, а госпожею курица, и оба всегда говорили: „Мы и свет!“ Они считали самих себя половиной всего света, притом—лучшею его половиной. Утенку же казалось, что можно на этот счет быть и другого мнения. Курица, однако, этого не потерпела. — Умеешь ты нести яйца?—спросила она утенка. — Нет! — Так и держи язык на привязи! А кот спросил: — Умеешь ты выгибать спинку, мурлыкать и испускать искры? — Нет! — Так и не суйся с своим мнением, когда говорят умные люди! И утенок сидел в углу нахохлившись. Вдруг, вспомнились ему свежий воздух и солнышко, и ему страшно захотелось поплавать. Он не выдержал и сказал об этом курице. — Да что с тобой?!—спросила она.—Бездельничаешь, вот тебе блажь в голову и лезет! Неси-ка яйца, или мурлычь, дурь-то и пройдет! — Ах, плавать по воде так приятно!—сказал утенок.—А что за наслаждение нырять в самую глубь с головой! — Хорошо наслаждение!—сказала курица.—Ты совсем рехнулся! Спроси у кота, он умнее всех, кого я знаю, нравится ли ему плавать или нырять! О себе самой я уж не говорю! Спроси, наконец, у нашей старушки-госпожи, умнее ее нет никого в свете! По-твоему, и ей хочется плавать или нырять с головой? — Вы меня не понимаете!—сказал утенок. — Если уж мы не понимаем, так кто тебя и поймет! Что ж, ты хочешь быть умнее кота и госпожи, не говоря уже обо мне? Не дури, а благодари-ка лучше Создателя за все, что для тебя сделали! Тебя приютили, пригрели, тебя окружает такое общество, в котором ты можешь чему-нибудь научиться, но ты пустая голова, и говорить-то с тобой не стоит! Уж поверь мне! Я желаю тебе добра, потому и браню тебя; поэтому всегда узнаются истинные друзья! Старайся же нести яйца или выучись мурлыкать, да пускать искры! — Я думаю, мне лучше уйти отсюда, куда глаза глядят!—сказал утенок. — И с Богом!—отвечала курица. И утенок ушел, плавал и нырял с головой, но все животные по-прежнему презирали его за безобразие. Настала осень; листья на деревьях пожелтели и побурели; ветер подхватывал и кружил их по воздуху; наверху, в небе, стало так холодно, что тяжелые облака сеяли градом и снегом, а на изгороди сидел ворон и каркал от холода во все горло. Брр! замерзнешь при одной мысли о таком холоде! Плохо приходилось бедному утенку.