Золотой жук

Золотой жук. Смотрите! смотрите! этот малый взбесился, его укусил тарантул. All in the Wrong. Несколько лет тому назад я подружился с Вильямом Леграном. Он принадлежал к старинной протестантской фамилии и был когда-то богат, но ряд неудачных предприятий довел его до разорения. Неприятности и унижения, последовавшие за этим несчастьем, заставили его покинуть родной город, Нью-Орлеан, и переселиться на остров Сюлливана, близ Чарльстона в Южной Каролине. Это весьма замечательный остров. Он состоит почти сплошь из морского песка. Длина его три, наибольшая ширина — четверть мили. Он отделен от материка едва заметным рукавом, пробирающимся сквозь густые заросли тины и камыша: приют болотных курочек. Растительность, как можно себе представить, скудная, низенькая; сколько-нибудь крупных деревьев незаметно. Только на западной оконечности острова, вокруг форта Моултри и жалких избенок, занимаемых в летнее время чарльстонскими жителями, спасающимися от городской пыли и духоты, — раскинулись рощицы колючих пальметто; но, за исключением этого местечка и полосы плотного белого песка вдоль берега, весь остров одет густыми зарослями душистой мирты, столь ценимой английскими садовниками. Местами этот кустарник достигает пятнадцати-двадцати футов в высоту, образуя почти непроницаемую чащу и наполняя воздух благоуханием. В самой глуши этих зарослей, недалеко от восточной оконечности острова, Легран выстроил себе хижину, где и проживал в то время, когда я совершенно случайно познакомился с ним. Знакомство вскоре превратилось в дружбу, так как многие черты в характере отшельника внушали сочувствие и уважение. Я убедился, что он получил хорошее образование, обладает недюжинным умом, но заражен мизантропией и подвержен странным перемежающимся припадкам энтузиазма и меланхолии. Он захватил с собою много книг, но почти не занимался чтением. Любимым его времяпровождением была охота, рыбная ловля, прогулки по морскому берегу и среди зарослей, собирание раковин и насекомых. Его энтомологической коллекции позавидовал бы Сваммердам. В этих экскурсиях сопровождал его старик негр, Юпитер, служивший в семье еще до разорения. Ни угрозы, ни обещания не могли заставить Юпитера отказаться от того, что он считал своим правом ухаживать за «молодым масса Виллем». Весьма возможно, что родственники Леграна, опасавшиеся за его рассудок, поддерживали упрямство старого негра, в видах надзора и ухода за отшельником. Зимы на широте Сюлливан-Айленда редко бывают суровые, и в конце года почти не приходится топить печи. Однако, в половине октября 18*** выдался замечательно холодный день. Перед самым закатом я пробрался сквозь чащу вечнозелёных кустарников к хижине моего приятеля, которого не навещал уже несколько недель. Я жил тогда в Чарльстоне, в девяти милях от острова, а сообщение между этими двумя пунктами было в те времена далеко не так удобно как ныне. Добравшись до хижины, я постучал, по своему обыкновению, но не получив ответа, отыскал ключ (я знал, где он хранится), отворил дверь и вошел. Яркий огонь пылал в печи. Это была новость, — и очень приятная. Я снял пальто, подвинул стул поближе к весело трещавшим дровам и терпеливо ждал хозяев. Вскоре после заката они явились и приветствовали меня очень сердечно. Юпитер, оскалив рот до ушей, принялся ощипывать болотных курочек и стряпать ужин. Легран оказался на этот раз в припадке — как бы точнее выразиться? — энтузиазма. Он нашел неизвестную еще двустворчатую раковину и поймал, с помощью Юпитера, совершенно нового scarabaeus, которого обещал показать мне завтра утром. — Почему же не сегодня? — спросил я, потирая руки перед огнем и мысленно посылая к черту весь род scarabaeus’ов. — Да, если б я знал, что вы будете! — отвечал Легран, — но вы так давно не навещали меня; мог ли я угадать, что вы придете именно сегодня. Возвращаясь домой, я встретил поручика Г. из форта, и имел глупость отдать ему жука, так что вам не удастся видеть его до завтра. Оставайтесь ночевать; Джэп сбегает за ним на рассвете. Нет ничего прекраснее в целом мире. — Прекраснее рассвета? — Что?.. вздор!.. жука, а не рассвета. Он яркого золотого цвета — величиной с крупный орех — с двумя черными, как уголь, пятнышками на верхнем конце тела, и третьим, подлиннее, на нижнем. Его antennae и голова… — Олова совсем нет, масса Вилль, — перебил Юпитер, — жук золотой, весь золотой, вверху и внизу, никогда не видал такого тяжелого жука. — Допустим, что ты прав, Джэп, — возразил Легран, как мне показалось, более серьезным тоном, чем требовали обстоятельства, — но разве из этого следует, что дичь должна быть подожжена? Действительно, — продолжал он, обращаясь ко мне, — его цвет почти оправдывает идею Джэпа. Вряд ли вы когда-нибудь видали подкрылья с таким ярким металлическим блеском… да вот, завтра сами посмотрите. Пока, я хочу дать вам понятие о его форме. — С этими словами он уселся за столик, на котором стояла чернильница с пером, но бумаги не было. Он пошарил в столе, и там ничего не оказалось. — Все равно, — сказал он, наконец, — и эта годится, — и вытащив из кармана клочок грязной бумаги, набросал пером рисунок. Пока он возился с ним, я по-прежнему грелся у огня, так как все еще чувствовал озноб. Кончив рисунок, он передал его мне, не вставая с места. В эту минуту послышался лай и кто-то стал царапаться в дверь. Юпитер отворил и огромный ньюфаундленд ворвался в комнату, кинулся мне на плечи и осыпал меня своими собачьими ласками: я подружился с ним еще в прежние посещения. Когда он угомонился, я взглянул на бумажку и, правду сказать, был очень удивлен рисунком моего друга. — Да, — сказал я, поглядев на него, — признаюсь, действительно странный scarabaeus, совершенно новый для меня, никогда не видал ничего подобного, кроме разве черепа. На череп он очень похож. — На череп? — повторил Легран, — а… да… пожалуй, на рисунке он несколько напоминает череп. Два черные пятнышка на верхнем конце похожи на глаза, а длинное на нижнем напоминает рот, общая же форма овальная. — Может быть, может быть, — отвечал я, — но, Легран, боюсь, что вы не мастер рисовать. Дождусь жука, тогда сам увижу. — Ну, не знаю, — сказал он, слегка уколотый, — я, кажется, рисую сносно, — по крайней мере, должен рисовать сносно. Учителя у меня были хорошие, да и сам я, кажется, не был олухом. — В таком случае, дружище, вы просто подшутили надо мною, — возразил я, — это очень недурной череп, даже превосходный череп, имея в виду обычное представление об этом анатомическом препарате, и если ваш scarabaeus похож на него, то это действительно самый странный scarabaeus в свете. Право, он может подать повод к какому-нибудь суеверию. Вы, конечно, назовете его scarabaeus caput hominis или как-нибудь в этом роде: такие названия часто встречаются в естественной истории. Но вы упоминали об antennae… я их не вижу. — Antennae! — сказал Легран, по-видимому, очень горячо относившийся к этому предмету, — неужели вы их не видите? Я нарисовал их так же отчетливо, как они видны у самого жука; надеюсь, этого довольно. — Ну, ну, — отвечал я, — может быть, вы и нарисовали, только я их не вижу. — С этими словами я протянул Леграну бумажку, не желая портить его настроение. Но меня удивляла вся эта история, и сбивало с толку его раздражение, так как на рисунке положительно не было никаких antennae, и в целом он действительно напоминал череп, как его рисуют обыкновенно. Он принял бумагу с нетерпеливым жестом и хотел скомкать ее и бросить в огонь, но, случайно взглянув на рисунок, остановился, видимо чем-то пораженный. Лицо его побагровело, — потом сильно побледнело. В течение нескольких минут он внимательно рассматривал рисунок. Затем встал, взял со стола свечу и уселся на сундуке в самом отдаленном углу комнаты. Тут он снова углубился в рассматривание бумаги, вертя ее во все стороны. Однако, ничего не сказал, и хотя его поведение очень удивляло меня, — я не хотел усиливать его раздражение расспросами. Наконец, он достал из кармана бумажник, тщательно уложил в него рисунок, и спрятал в конторку, замкнув ее на ключ. По-видимому, он успокоился, но прежнее настроение уже не возвращалось к нему. Впрочем, он казался скорее задумчивым, чем угрюмым. Задумчивость эта росла с часу на час и все мои попытки рассеять ее оставались тщетными. Я хотел было переночевать в хижине, как часто делал раньше, но, видя хозяина в таком настроении, предпочел уйти. Он не удерживал меня, хотя на прощанье пожал мне руку сердечнее, чем когда-либо. Спустя месяц (в течение которого я ничего не слыхал о Легране), ко мне в Чарльстон явился его слуга Юпитер. Я никогда еще не видал добродушного старого негра в таких растрепанных чувствах и не на шутку испугался, — не случилось ли беды с моим приятелем. — Что скажешь, Джэп? — спросил я, — как дела? Как поживает твой господин? — Сказать правда, масса, подживает не хорошо, не так здоров. — Не здоров! Очень грустно слышать. На что же он жалуется? — Зачем жалобится? совсем не жалобится! он очень болен. — Очень болен, Юпитер? Что же ты сразу не сказал? Что ж он лежит? — Что лежит? ничего не лежит! моей душе очень грузно про бедный масса Вилль. — Что ты мелешь, Юпитер? понять не могу. Ты сказал, что твой барин заболел. Разве он не говорил тебе, что его мучит? — Нет, масса, в этом деле голова с ума пойдет… масса Вилль не говорит ни одним словом… тогда зачем ходить, плечи вниз, голова вверх и белый как гусь? И все время писать фигурки… — Что писать, Джэп? — Писать фигурки на грифельной доске… таких смешных фигурок я никогда не видал. Я говорю, он подмешан. Надо глядеть за ним строго. Тот раз убежал на заре… гулял целый день не дома… Я сделал дубину… хотел отдуть… но он пришел такой несчастный и мне глупому становилось жалко… — Как?.. что?.. да! нет, не обращайся с ним жестоко… не бей его, Юпитер, он не вынесет этого. Но что же вызвало эту болезнь или эту перемену в поведении? — Случилось что-нибудь неприятное после того как я был у вас? — Нет, масса, после тогда не было неприятного, а раньше тогда было… в том самом дню. — Как? Что ты хочешь сказать? — Да, масса, я говорю, это жук. — Что? — Жук непременно кусал ему голову. — Да почему же ты так думаешь, Джэп? — Когти огромные и морда. Такой промятый жук — кусает, хватает что ни дай. Масса Вилль хвать его за ногу и бросил, — я и говорю, тогда жук его кусал. Я не хватал ногу, а взял бумажку, и жука в бумажку, и совал ему в морду бумажку — вот как. — Так ты думаешь, что жук укусил твоего господина и от этого он заболел? — Зачем думать, нечего думать, — я знаю. Зачем ему видеть во сне жука — коли жук не кусал его? — Да почем же ты знаешь, что он видит во сне жука? — Почем знаю? вот: он говорит во сне про жука, — вот почем знаю. — Ну, может быть, ты и прав, Джэп; но какому счастливому обстоятельству обязан я честью твоего посещения? — Что такое, масса? — Ты с каким-нибудь поручением от г. Леграна? — Нет, масса, у меня только грамотка, — с этими словами Юпитер подал мне записку следующего содержания: «Дорогой мой — что это вас не видно? Неужели вы обиделись на какую-нибудь brusquerie с моей стороны; нет, это невероятно. «С тех пор, как мы виделись с вами в последний раз, меня одолевают заботы. Мне нужно рассказать вам об одной вещи; но как рассказать, — я и сам не знаю; не знаю даже, следует ли рассказывать. «В последнее время мне нездоровилось, и старикашка Юпитер доехал меня своими заботами. Поверите ли? на днях он вырезал здоровенную дубину и хотел отколотить меня за то, что я ушел утром, не разбудивши его, и прошлялся весь день, solus, среди холмов. Кажется, только мой болезненный вид избавил меня от трепки. «Со времени нашей последней встречи я ничего не прибавил к своей коллекции. «Если возможно, приезжайте с Юпитером. Приезжайте. Мне бы хотелось видеть вас сегодня, по важному делу. Уверяю вас, по в высшей степени важному делу. Весь ваш Вильям Легран».