Рукопись, найденная в бутылке

Рукопись, найденная в бутылке. Qui n'a plus qu'un moment à vivre N'a plus rien à dissimuler. Quinault — Atys. О моей родине и семье не стоит распространяться. Людская несправедливость и круговорот времени принудили меня расстаться с первой и прекратить сношения со второй. Наследственное состояние дало мне возможность получить исключительное образование, а созерцательный склад ума помог систематизировать знания, приобретенные прилежным изучением. Больше всего я увлекался произведениями германских философов; не потому, что восхищался их красноречивым безумием, нет, мне доставляло большое удовольствие подмечать и разоблачать их слабые стороны, в чем помогала мне привычка к строгому критическому мышлению. Мой гений часто упрекали в сухости; недостаток воображения ставили мне в упрек; и я всегда славился Пирроновским складом ума. Действительно, крайнее пристрастие к точным наукам заставляло меня впадать в ошибку, весьма обычную в этом возрасте: я подразумеваю склонность подводить под принципы точных наук всевозможные явления, даже решительно неподводимые. Вообще, я менее чем кто-либо способен был променять строгие данные истины на ignes fatui суеверия. Я распространяюсь об этом, потому что рассказ мой покажется иному скорее грезой расстроенного воображения, чем отчетом о действительном происшествии с человеком, для которого грезы воображения всегда были мертвой буквой или ничем. Проведя несколько лет в путешествиях, я отправился в 18… году из порта Батавии, на богатом, и населенном острове Яве, к Зундскому Архипелагу. Я ехал в качестве пассажира, побуждаемый какою-то болезненной непоседливостью, которая давно уже преследовала меня. Наш корабль был прекрасным судном в четыреста тонн, с медными скрепами, выстроенным в Бомбее из Малабарского тикового дерева. Он вез груз хлопка и масла с Лакедивских островов, — сверх того, запас кокосового охлопья, кокосовых орехов и несколько ящиков опиума. Вследствие небрежной нагрузки, корабль был очень валок. Мы тихонько ползли под ветром вдоль берегов Явы, и в течение многих, многих дней ничто не нарушало монотонности путешествия, кроме мелких судёнышек, попадавшихся навстречу. Однажды вечером, стоя у гакаборта, я заметил на NW странное, одинокое облако. Оно бросилось мне в глаза своим странным цветом; к тому же, это было первое облако, замеченное нами после отплытия из Батавии. Я внимательно наблюдал за ним до солнечного заката, когда оно охватило значительную часть горизонта, с запада на восток, в виде узкой гряды, напоминавшей низкий морской берег. Вскоре внимание мое было привлечено необычайно красным цветом луны. Море также изменилось и стало удивительно прозрачным. Я совершенно ясно различал дно, хотя лот показывал глубину в пятнадцать фатомов. Воздух был невыносимо душен и поднимался спиральными струями, как от раскаленного железа. С наступлением ночи ветер упал, и наступило глубокое, абсолютное затишье. Пламя свечи, стоявшей на корме, даже не шевелилось, волосок, зажатый между большим и указательным пальцами, висел неподвижно. Как бы то ни было, капитан сказал, что не замечает никаких признаков опасности, и, так как течение относило нас к берегу, велел убрать паруса и спустить якорь. Он не счел нужным поставить вахтенных, и матросы, большею частью малайцы, беспечно растянулись на палубе, а я спустился в каюту не без дурных предчувствий. Действительно, все пророчило шторм. Я сообщил о своих опасениях капитану, но он не обратил внимания на мои слова, даже не удостоил меня ответом. Беспокойство не дозволило мне уснуть и около полуночи я снова пошел на палубу, но не успел поставить ногу на верхнюю ступеньку лестницы, как раздался громкий, жужжащий гул, подобный шуму мельничного колеса и корабль заходил ходуном. Еще мгновение — и чудовищный вал швырнул нас на бок, окатив всю палубу, от кормы до носа. Бешеная сила урагана спасла корабль от потопления. Он наполовину погрузился в воду, но, потеряв все мачты, которые снесло за борт, тяжело вынырнул, зашатался под напором ветра и, наконец, выпрямился. Каким чудом я избежал гибели, решительно не понимаю. Я был совершенно оглушен, а когда очнулся, оказался стиснутым между ахтерштевнем и рулем. С трудом поднявшись на ноги, я дико огляделся, и в первую минуту мне показалось, что мы попали в сферу прибоя: так бешено крутились громадные валы. Немного погодя я услышал голос старого шведа, который сел на корабль в момент отплытия из Батавии. Я отозвался, крикнув изо всех сил, и он кое-как пробрался ко мне. Вскоре мы убедились, что, кроме нас двоих, никто не пережил катастрофы. Всех, находившихся на палубе, смыло волной; капитан и его помощники, без сомнения, тоже погибли, так как каюты были полны воды. Вдвоем мы не могли справиться с судном, тем более, что были парализованы ожиданием гибели. Канат, без сомнения, лопнул, как нитка при первом натиске урагана, иначе корабль разбился бы моментально. Мы неслись в море с ужасающей быстротою; волны то и дело заливали палубу. Кормовая часть сильно пострадала, да и все судно расшаталось, но, к великой нашей радости, помпы оказались неповрежденными. Ураган ослабел, утратив бешеную силу первого натиска, и мы не особенно опасались ветра, но с ужасом ожидали его полного прекращения, так как были уверены, что расшатавшееся судно не вынесет мертвой зыби. По-видимому, однако, этим опасениям суждено было скоро оправдаться. Пять дней и пять ночей, в течение которых мы поддерживали свое существование несколькими горстями тростникового сахара, который нам с великим трудом удалось добыть на баке, пять дней и пять ночей судно неслось с невероятною быстротою, подгоняемое ветром, который хотя и утратил свою первоначальную силу, но все-таки был сильнее всякого урагана, какой мне когда-либо случалось испытать. В первые четыре дня он дул почти все время на юг или юго-запад, и очевидно гнал нас вдоль берегов Новой Голландии. На пятый день холод усилился до крайности, хотя ветер переменился. Солнце казалось тусклым, медно-желтым пятном и поднялось над горизонтом всего на несколько градусов, почти не давая света. Облаков не было заметно, тем не менее ветер дул, с порывистым бешенством. Около полудня (по нашему приблизительному расчету) внимание наше снова привлечено было солнцем. Собственно говоря, оно вовсе не светило, а имело вид тусклой красноватой массы без всякого блеска, точно все лучи его были поляризованы. Перед самым закатом его центральная часть разом исчезла точно погашенная какой-то сверхъестественной силой. Только матовый, серебряный обруч опустился в бездонный океан. Мы тщетно дожидались наступления шестого дня, — он не наступил ни для меня, ни для шведа. Мы оставались в непроглядной тьме, так что не могли различить ничего за двадцать шагов от корабля. Вечная ночь окружала нас, не смягчаемая даже фосфорическим блеском моря, к которому мы привыкли под тропиками. Мы заметили также, что хотя буря свирепствовала с неослабевающей яростью, волны уже не пенились и потеряли характер прибоя. Нас поглотила зловещая ночь, непроглядная тьма, удушливая, черная пустыня! Мало-помалу суеверный ужас закрался в душу старика шведа, да и я погрузился в безмолвное уныние. Мы предоставили корабль на волю судьбы, сознавая, что наши усилия все равно ни к чему не приведут, и приютившись у остатка бизань-мачты, угрюмо всматривались в океан. Мы не могли следить за временем или определить, где находимся. Очевидно, нас занесло далее к югу, чем удавалось проникнуть кому-либо из прежних мореплавателей. Мы удивлялись только, что не встречаем ледяной преграды. Между тем каждая минута грозила нам гибелью, колоссальные валы поднимались со всех сторон. Я в жизнь свою не видал такого волнения. Истинное чудо, что мы уцелели до сих пор. Мой спутник приписывал это незначительности груза и старался ободрить меня, напоминая о прочности нашего корабля, но я чувствовал полную безнадежность какой-либо надежды, и угрюмо готовился к смерти, ожидая ее с минуты на минуту, так как чем дальше подвигался корабль, тем яростнее бушевала зловещая, черная пучина. То мы задыхались от недостатка воздуха, поднявшись выше птичьего полета, то с головокружительной быстротой слетали в водяную бездну, где воздух отзывался болотной сыростью и ни единый звук не нарушал дремоты кракенов. Мы находились на дне такой бездны, когда громкое восклицание моего товарища раздалось среди ночной темноты: — Смотри! Смотри! — крикнул он мне в ухо, — Боже Всемогущий! Смотри! Смотри! — Тут я заметил странный, тусклый, красноватый свет, озаривший чуть брезжущим блеском нашу палубу. Следя за ним глазами, я поднял голову и увидал зрелище, оледенившее кровь в моих жилах. На страшной высоте, прямо над нами, на гребне колоссального вала, возвышался гигантский, тысячи в четыре тонн, корабль. Хотя высота волны раз во сто превосходила его высоту, он все-таки казался больше любого линейного корабля. Его громадный корпус был густого черного цвета, без всякой резьбы или украшений. В открытые люки высовывался ряд медных пушек, блестящие дула которых отражали свет бесчисленных фонарей, развешанных по снастям. Но всего более поразило нас ужасом и удивлением то обстоятельство, что он шел на всех парусах в этом водовороте бешеных валов, под напором неукротимого урагана. В тот момент, когда мы заметили его, он медленно поднимался из мрачной зловещей бездны. С минуту он простоял на гребне, точно любуясь собственным великолепием, потом задрожал, пошатнулся и — рухнул вниз. В эту минуту какое-то удивительное спокойствие овладело моей душой. Я отполз как можно дальше на корму и бесстрашно ожидал падения, которое должно было потопить нас. Наш корабль уже перестал бороться и погрузился носом в море. Низринувшаяся громада ударилась в эту часть, уже находившуюся под водой, причем корму, разумеется, вскинуло кверху, а меня швырнуло на снасти чужого корабля. Вероятно, меня не заметили в суматохе. Я без труда пробрался к главному люку, который оказался не запертым, и спрятался в трюм. Почему я сделал это, — сам не знаю. Неизъяснимое чувство страха при виде этих странных мореплавателей, вероятно, было тому причиной. Я не решался довериться таким странным, сомнительным, необычайным людям. Не успел я спрятаться, как послышались чьи-то шаги. Какой-то человек прошел мимо моего убежища неверной и слабой походкой. Я не мог разглядеть его лица, но общий вид его указывал на преклонный возраст или недуг. Колени его дрожали, и все тело сгорбилось под бременем лет. Он что-то бормотал себе под нос слабым прерывающимся голосом, на непонятном мне языке, копаясь в углу в груде каких-то странных инструментов и старых морских карт. Манеры его представляли удивительную смесь раздражительности второго детства и торжественного достоинства. Наконец, он ушел на палубу и я не видал его более. * * * Чувство, которому нет названия, овладело моей душой, — ощущение, которое не поддаётся анализу, не находит аналогии в опыте прошлых лет и вряд ли найдет разгадку в будущем. Это последнее обстоятельство особенно неприятно человеку с моим складом ума. Я никогда — сам знаю, что никогда — не найду удовлетворительного объяснения моим теперешним идеям. Но удивительно ли, что эти идеи не поддаются определению, раз они возникли из таких новых источников. Новое чувство, новая составная часть прибавились к моей душе. * * * Много времени прошло с тех пор, как я вступил на палубу этого корабля и лучи моей судьбы, кажется, сосредоточились в одном фокусе. Непонятные люди! Погруженные в размышления, сущность которых я не могу угадать, они не замечают моего присутствия. Прятаться мне нет смысла, потому что они не хотят меня видеть. Сейчас я прошел мимо помощника, а незадолго перед тем явился в каюту капитана и взял там письменные принадлежности, чтобы составить эти записки. Время от времени я буду продолжать их. Неизвестно, конечно, удастся ли мне передать их миру, но я, по крайней мере, сделаю попытку. В последнюю минуту я положу рукопись в бутылку, и брошу ее в море. * * *